Часто приходится слышать штамп про "большевиков, которые насаждали разврат". Хотелось бы разобраться в веяниях 20-х годов более детально.
Полагаю, тут следует помнить о двух вещах. Во-первых, Октябрь 1917-го, помимо всего прочего, был моментом переосмысления всего уклада жизни. Всех мелочей. Можно вспомнить про художников того времени — Фалька, Кандинского, Малевича (которого невежды знают лишь по "Чёрному квадрату")... На их полотнах проступают контуры какого-то неизвестного, нового мира, "где всё не так".)
Велись серьёзные споры о самых, как нам с сегодняшней колокольни видится, нелепых предметах: например, может ли настоящий коммунист, жаждущий построить новый мир ... пользоваться подушкой.
И совершенно естественно, что и эта, одна из важнейших сфер человеческого бытия тоже подвергалась пересмотру! Мол, а в самом деле, "что такое стыд"? Откуда он взялся? Чего следует стыдиться, а чего нет? Если стыдиться следует обнажённого тела, то почему же его изображали все великие художники — от Древней Греции и до недавних дней?
На самой заре Советской Эпохи понимали, что наличествовавшие в обществе представления о физической близости сформировались в уродливых условиях эксплуататорских обществ, где браки часто заключались без любви, а представления о "женской верности" были неотделимы от института наследования собственности.
И вот тогдашние люди ломали голову: что во всём этом истинно, а что "от лукавого".
Второе и не менее важное: та самая "сексуальная революция" была начата вовсе не большевиками. "Долой стыд!" было лишь логическим выводом из той трансформации нравов, которую Россия переживала ещё в поздние царские времена. Об этом хорошо А.Н. Толстой в "Хождении по мукам" писал:
"То было время, когда любовь, чувства, добрые и здоровые, считались пошлостью и пережитком; никто не любил, но все жаждали и, как отравленные, припадали ко всему острому, раздирающему внутренности.
Девушки скрывали свою невинность, супруги - верность. Разрушение считалось хорошим вкусом, неврастения - признаком утонченности. Этому учили модные писатели, возникавшие за один сезон из небытия. Люди выдумывали на себя пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными.
Вдыхать запах могилы и чувствовать, как рядом вздрагивает, разгорячённое дьявольским любопытством, тело женщины, - вот в чём был пафос поэзии этих последних лет: смерть и сладострастие.
Таков был Петербург в 1914 году. Замученный бессонными ночами, оглушающий тоску свою вином, золотом, безлюбой любовью, надрывающими и бессильно-чувственными звуками танго, - предсмертного гимна, - он жил словно в ожидании рокового и страшного дня."
Когда нравы становятся такими, то стыд превращается в гримасу лицемерия, не более. Уж лучше предаваться всему этому ... без него.
Но это, повторю, зарисовка из 1914-го. А теперь попытаемся вообразить, что должно было неизбежно произойти с "нравственностью", когда на это наслоятся ещё и 7 лет непрерывной войны... Когда война (сначала Первая Мировая, а потом Гражданская) превратила смерть и калечество в бытовую обыденность, резко обесценила жизнь и сделала смешными любые условности.
Ну и наконец - а как к этому относились сами большевики? Ратовали ли они сами за "отмену стыда"?
Тут можно переадресовать читателей к записи известной беседы Ленина с Кларой Цеткин:
Это даёт ясное представления о то, что Ленин думал по поводу «свободной любви»: Владимир Ильич НЕ признаёт половую распущенность признаком свободы, а рассуждения про «стакан воды» считает чуждыми марксизму (и в своей основе буржуазными).
Очень интересно то, что коммунистическое неприятие данных «свобод» не имеет ничего общего с церковными проповедями (где, вроде бы, осуждается и запрещается то же самое).
«Новую половую жизнь» Ленин называет «разновидностью доброго буржуазного дома терпимости». И добавляет: «Всё это не имеет ничего общего со свободой любви, как мы, коммунисты, её понимаем.» Эти слова следует воспринимать в культурном контексте той эпохи.
Так именно тогда, в последние пару предреволюционных лет была опубликована нашумевшая в своё время прекрасная повесть Куприна «Яма». Там есть одна пронзительная сцена: когда проститутка пытается ... спасти от грязи молоденького мальчика, который стал завсегдатаем публичного дома:
«Скажи мне, мальчик, зачем ты к нам сюда ходишь, — к женщинам?
Коля тихо и хрипло рассмеялся.
— Какая ты глупая! Ну зачем же все ходят? Разве я тоже не мужчина? Ведь, кажется, я в таком возрасте, когда у каждого мужчины созревает… ну, известная потребность… в женщине… Ведь не заниматься же мне всякой гадостью!
— Потребность? Только потребность? Значит, вот так же, как в той посуде, которая стоит у меня под кроватью?»
Вот именно против этого и выступал Ленин: сведение отношений мужчины и женщины к «потребности» («стакану воды») он считал недостойным человека и коммуниста. Бросается в глаза то, насколько это противоположно церковной точке зрения!
Попы говорили: «Не блуди! Это запрещено Библией и вызывает божий гнев. Блуд ведёт в ад. Человек слаб и грех подстерегает его.»
Большевики же говорили: «Не забывай, что ты человек – а значит, преобразователь мира. Чтобы создать в этом мире гармонию, ты не должен разрушать её в себе самом, не должен опускаться до уровня животного. Человек силён и всякая слабость для него постыдна.»
В «половом вопросе» наблюдается прекрасная диалектика: веками Церковь табуировала «полноту любовной жизни». Освободившись от церковного влияния к концу XIX века, русское (и не только) общество увлеклось «теориями пола» - мол, всё то, что раньше делали тайком, «скрывая грех», отныне можно будет делать открыто. Согласно Ленину, освобождённый человек должен сам научиться отличать любовь от разврата и избегать того, что противоречит его человеческой гордости.
Так что ни малейших оснований обвинять большевиков в "пропаганде распущенности" нет. По факту, именно они вытащили страну и из этой нравственной ямы тоже. Потребовалось немало времени, чтобы сформировалась новая мораль — Советская. В которую вошли многие лучшие идеи прежних эпох, а многие другие оказались отброшены.
Михаил Шатурин