Тишина в квартире была густой и зыбкой, как пыль на старой мебели. За окном медленно спускались на землю осенние сумерки, окрашивая комнату в сизые, неуверенные тона. Виктор сидел в своем кресле, не двигаясь, уставившись в потухший экран телевизора. Его пальцы бессознательно мнут край газеты, и этот тихий шелест был единственным звуком, нарушающим застывший покой.
Из кухни доносились приглушенные звуки — стук посуды, щелчок включенной конфорки. Галя готовила ужин, стараясь двигаться как можно тише, будто боялась разбудить спящего зверя. Она украдкой поглядывала в гостиную на неподвижную спину мужа. Таким — замкнутым и каменным — он возвращался все последние месяцы.
Резкий звонок в дверь заставил ее вздрогнуть, а Виктора — нахмуриться. Галя поспешила открыть.
На пороге стоял Алексей, их сын. От него пахло морозным воздухом и дорогим парфюмом. В руках он держал бутылку в подарочной упаковке.
— Мам, привет! — Он легко вошел в прихожую, поцеловал мать в щеку. — Холодно совсем. Здравствуй, отец.
Виктор лишь кивнул, не поворачивая головы. Его взгляд скользнул по сыну, по его идеально сидящему пальто, по глянцевым туфлям, и снова вернулся к черному экрану.
Алексей, не смутившись, прошел на кухню, поставил бутылку на стол.
—Привез вам кое-что особенное. Чтобы согрелись. У нас вчера как раз дегустация была, я прихватил.
— Спасибо, милый, — тихо сказала Галя, зажигая под кастрюлей огонь. — Как дела на работе?
— Да как обычно. Гонка. Проекты, дедлайны. — Алексей развалился на стуле, его уверенность казалась инородным телом в этой напряженной тишине. — А вы тут, я смотрю, в спячку впали. Телевизор даже не смотрите.
— Неохота, — прорычал из гостиной Виктор.
Наступила пауза. Галя засуетилась, стала расставлять тарелки.
—Садитесь, все готово.
Ужин проходил в тягостном молчании, прерываемом лишь звоном приборов. Алексей, казалось, наслаждался этим неловким молчанием. Он медленно ел, изучая отца.
— Завод как? — наконец спросил он, отламывая кусок хлеба. — Не собираются вас, стариков, на пенсию отправлять? Время-то нежное, кризис, оптимизация.
Виктор вздрогнул, его пальцы сжали вилку так, что костяшки побелели.
—У нас все нормально, — отрезал он. — Не твоих собачьих забот.
— Виктор! — взмолилась Галя.
— Ну, отец, я же от чистого сердца, — Алексей улыбнулся, и в его улыбке не было тепла. — Просто мир меняется. Кто не успевает, тот остается на обочине. Вот я как раз о будущем думаю. О мамином, например.
Галя подняла на него глаза, в ее взгляде вспыхнул робкий интерес.
—О чем это ты, Алексей?
Алексей отпил воды, отставил стакан с театральной паузой.
—Помнишь, мам, ты все говорила про домик у озера? Чтобы летом на природу, воздухом дышать? Так вот, я нашел один вариант. Очень перспективный. Надо только немного… поднапрячься с финансами.
В комнате снова повисла тишина, но теперь она была иной, звенящей от внезапно натянутой струны. Виктор медленно поднял голову и впервые за весь вечер посмотрел прямо на сына. Его взгляд был тяжелым и подозрительным.
Галя замерла с салфеткой в руках, ее губы тихо прошептали: «Дачка?..» В ее глазах вспыхнула и погасла быстрая, как молния, надежда.
Тихий шепот Галины прозвучал как раскат грома в натянутой тишине. Она тут же смутилась, опустила глаза в тарелку, но было поздно. Искра, брошенная Алексеем, уже тлела в воздухе.
Алексей уловил этот миг слабости, этот проблеск надежды в глазах матери. Он облокотился на стол, его поза стала доверительной, почти заговорщицкой.
— Именно, мама. Дачка. И не какая-нибудь развалюха, а крепкий домик в Сосновке, прямо у воды. Место райское. Я уже все проверил.
— В Сосновке? — не удержалась Галя, и ее голос дрогнул от волнения. — Это же совсем рядом... и лес, и озеро...
— Именно там. Хозяин срочно продает, уезжает. Цена очень привлекательная. Почему даром.
Виктор молча наблюдал за ними, его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глазах, прищуренных и внимательных, загорелся холодный огонек. Он отодвинул от себя тарелку с недоеденным ужином.
— И какая же эта «привлекательная» цена? — спросил он глухо, растягивая слова.
Алексей выдержал его взгляд.
—Сумма, которую мы можем собрать. Если проявим смекалку.
— Какую смекалку? — Виктор откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его поза выражала полную закрытость.
— Ну, отец, смотри, — Алексей оживился, его пальцы принялись вычерчивать невидимые схемы на скатерти. — У меня есть часть. Неплохая часть. Но чтобы собрать все сразу, не хватает как раз той суммы, которую можно выручить за твой автомобиль.
В воздухе повисло тягостное молчание. Галя перевела взгляд с сына на мужа, ее лицо вытянулось от предчувствия беды.
— За мою Волгу? — Виктор произнес эти слова тихо, почти беззвучно, но каждый слог был отточен как лезвие.
— Ну да, — Алексей сделал бодрое выражение лица, будто предлагал очевидное и гениальное решение. — Она же у тебя в гараже простаивает годами. Ты на ней раз в месяц, в лучшем случае, до магазина доедешь. Практически музейный экспонат. А тут — реальная польза для семьи. Для мамы.
Он посмотрел на мать, ища поддержки. Галя растерянно улыбнулась, ее взгляд метнулся к мужу, пытаясь угадать его реакцию.
Виктор медленно поднялся из-за стола. Его движения были скованными, будто его суставы заржавели. Он обошел стол и остановился напротив сына. Его тень накрыла Алексея.
— Так, — прошипел он. Лицо его побелело. — Так. Значит, ты уже все придумал. И рассчитал. И решил, что я должен продать свою машину.
— Не «должен», а логично будет! — поправил его Алексей, но его уверенность начала таять под ледяным напором отцовского гнева.
— Стоять, милый мой! — голос Виктора взорвался, сорвавшись с тишины. Он ударил кулаком по столу, и тарелки звеняще подпрыгнули. — Это с чего я буду продавать свою машину, чтобы купить твоей матери дачу?
Он перевел горящий взгляд на испуганное лицо жены.
— Это она тебя на это надоумила, да? — его голос стал ядовитым, полным горькой усмешки. — Ну что, Галя? Уже вдвоем мое имущество на части делишь?
Слова Виктора повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как угарный газ. Галина ахнула, отшатнувшись, будто от удара. Ее лицо залилось густым румянцем стыда.
— Витя, что ты! — вырвалось у нее, и голос дрогнул от обиды и несправедливости. — Я никогда... Я даже не знала...
Но Виктор уже не слушал. Все его внимание было приковано к сыну. Годы молчаливого непонимания, раздражения от его снисходительных лекций о «новом мире» и «оптимизации» вырвались наконец наружу.
— Так ты хочешь оптимизировать меня? — его голос гремел, сотрясая стены маленькой кухни. — Продать мой автомобиль, как старую железяку? Это мое! Понимаешь? Мое! Последнее, что у меня осталось!
Алексей вскочил. Его маска безразличия треснула, обнажив давнюю, юношескую злобу.
— Что у тебя осталось? — закричал он в ответ, его пальцы сжались в кулаки. — Ржавое ведро в гараже? Это твое главное достижение? Ты всю жизнь просидел на своем заводе, как сурок в норе, боялся высунуть нос! И что в итоге? Никакого роста, никаких амбиций! Ты даже маме нормальную жизнь обеспечить не можешь!
— Алексей, замолчи! — вскрикнула Галя, пытаясь встать между ними, но ее никто не услышал.
— А ты кто такой, чтобы меня судить? — Виктор шагнул вперед, они стояли почти вплотную, нос к носу. Дыхание Виктора было тяжелым и хриплым. — Мажор проклятый! Я на этой «ржавке» тебя на ноги поставил, выучил! Я эту семью на своих плечах держал, пока ты по клубам шлялся!
— Держал? — Алексей истерически рассмеялся. — И как ты ее держишь сейчас, отец? В долгах? В вечной экономии? Мама о даче шепотом говорит, как о несбыточной мечте, боясь тебя расстроить! А ты... ты живешь в своем выдуманном мире, где главное — это твой дурацкий кусок металла!
В этот момент дверь в прихожей резко открылась. На пороге застыла Светлана, их дочь. На ее плече висела сумка с ноутбуком, на лице застыло выражение усталой озабоченности, сменившееся шоком.
— Что здесь происходит? — ее голос, тихий, но твердый, на секунду прорезал крик. — Я этажом ниже слышу!
Но ее появление лишь на мгновение остудило пыл ссоры. Алексей, не отводя взгляда от отца, выдохнул свое главное обвинение, то, что копилось в нем годами и теперь вырвалось, как гнойник.
— Да кому нужна твоя рухлядь! — закричал он, и в его глазах стояли бешеные слезы. — Мне просто нужны деньги, чтобы свалить из этой дыры! Чтобы начать нормальную жизнь! И увезти маму отсюда, от этой твоей убогой, застойной жизни!
Наступила мертвая тишина. Слова Алексея прозвучали оглушительнее любого крика. Галя медленно опустилась на стул, ее руки беспомощно упали на колени. Светлана смотрела на брата с ужасом и отвращением.
Виктор отступил на шаг. Он смотрел на сына, и весь гнев, вся ярость вдруг ушли из его лица, сменившись чем-то худшим — леденящим, окончательным пониманием. Его губы дрогнули.
— Чтобы... свалить? — тихо, почти беззвучно, повторил он. — Так. Вот оно что. Тебе не дача нужна. Тебе нужно сбежать. И прихватить с собой мать, как вещь.
Он медленно покачал головой, и в этом движении была такая бесконечная усталость, будто он прожил не один день, а целую жизнь за эти несколько минут.
— Понятно. Все понятно.
Хлопнувшая входная дверь отрезала Виктора от криков, от слез, от всей этой разбитой реальности его дома. Он не помнил, как надел пальто и вышел на улицу. Ночной холод обжег разгоряченное лицо, но не принес облегчения. Ноги сами понесли его через двор, к старому, покосившемуся гаражному кооперативу.
Ключ с трудом повернулся в ржавом замке. Виктор толкнул тяжелую дверь, и его обдало знакомым, густым воздухом — пахнущим бензином, машинным маслом и пылью. Он щелкнул выключателем. Под низким потолком замигал тусклый свет, выхватывая из тьмы очертания автомобиля.
Волга. Темно-вишневая, почти бордовая. Когда-то он гордился этим цветом, редким, богатым. Сейчас краска потускнела, на крыле проступала легкая паутинка сколов, но машина все равно стояла величественно, как стареющий лев в своей пещере.
Виктор медленно обошел ее кругом, проводя ладонью по холодному, гладкому капоту. Он сел на водительское место. Кожаное сиденье тихо вздохнуло под его тяжестью. Он закрыл глаза.
И сразу же увидел другую картину. Яркий летний день. Он — молодой, крепкий, с гордо поднятой головой. Он только что получил огромную по тем временам премию за рационализаторское предложение. Не пошел с коллегами отмечать, а сразу понес эти деньги, пахнущие типографской краской, в сберкассу. Потом долгие недели ожидания, и вот он — на этом самом месте, держит в руках новенькие, пахнущие пластиком документы. Его машина. Символ его успеха, его труда, его состоятельности.
Потом были другие картинки, всплывавшие, как отрывки из старого кино. Первая поездка с Галей на море. Она, молодая и смеющаяся, с распущенными волосами, высунув руку в окно, ловила ветер. Потом — маленький Леша на заднем сиденье, стучащий ногами по пассажирскому креслу и орущий от восторга, когда они ехали за город на пикник. А потом — уже почти взрослый сын, робко, под строгим надзором отца, берущийся за баранку, его сконцентрированное, серьезное лицо.
Для Алексея это была «рухлядь». А для него — осязаемая память. Каждая царапина на ней была частью их общей, семейной истории. Последнее доказательство того, что его жизнь прошла не зря, что он чего-то достиг.
Горькая волна подступила к горлу. Он сглотнул. Сын хотел продать его память. Его прошлое. Его доказательство.
Он потянулся к перчаточному ящику, нащупал там старый, потрепанный телефон, который использовал только для самых важных звонков. Его пальцы, привыкшие к точным движениям у станка, дрожали. Он нашел номер и набрал его.
Трубку взяли почти сразу.
—Витя? — голос на том конце был хриплым, усталым. Голос Николая, его старого товарища, прораба на стройке, который полгода назад, узнав о его сокращении, дал ему работу — развозить по утрам рабочих. Неофициально, за наличные.
— Коля, — голос Виктора сорвался на шепот. — Это я. Послушай... с деньгами... я знаю, задерживаю. Ты уж, пожалуйста, пойми... Еще немного времени. Совсем чуть-чуть.
В тишине гаража был слышен тяжелый вздох в трубке.
—Витя, я сам на волоске вишу. Хозяин наезжает, требует отчетность. Я тебя прикрывал, как мог. Еще неделя, максимум. Или выходи на полную ставку, как все, или... прости, брат.
— Я понимаю. Спасибо, Коля. Я... я все улажу.
Он бросил телефон на пассажирское сиденье и уронил голову на баранку. Холодный пластик прижался ко лбу. Так вот оно как. Он, Виктор Петрович, инженер первого разряда, вынужден унижаться и просить отсрочки у прораба, скрывая это ото всех. Он боится потерять эту унизительную, но такую необходимую работу. А его сын... его сын говорит о «нормальной жизни» и хочет продать последнее, что связывает его с тем, прежним, достойным Виктором.
Он сидел так долго, пока холод не начал проникать сквозь пальто. Машина молчала вокруг него. Она была немым свидетелем его краха. И его единственным утешением.
В квартире повисла гробовая тишина, тяжелая и звенящая, как после взрыва. Алексей, бледный, с перекошенным от ярости лицом, молча схватил свою куртку и выбежал за дверь, хлопнув ею так, что содрогнулись стены. Светлана, все еще стоя в прихожей, смотрела то на дверь, то на мать, бессильно опустившуюся на стул.
— Мама... — начала она, но слова застряли в горле.
— Иди, Светочка, — тихо, без интонации, сказала Галя, не глядя на дочь. — Иди домой. Все в порядке.
— Какой домой? Какой в порядке? Он же... он сказал...
— Я знаю, что он сказал, — голос Галины дрогнул, но она сжала руки в кулаки, чтобы не расплакаться. — Просто... оставь меня одну. Пожалуйста.
Светлана постояла еще мгновение, затем, с трудом поборов желание остаться, нерешительно вышла. Галя осталась сидеть за столом, среди остывших тарелок и недопитого чая. Слова мужа и сына бились в голове, как ураган. «Это она тебя на это надоумила?» — «Мне просто нужны деньги, чтобы свалить из этой дыры!»
Она медленно поднялась и подошла к окну. Во дворе, в свете фонаря, она увидела знакомую сутулую фигуру в протертом пальто, бредущую в сторону гаражей. Виктор. Ее Витя. Он шез, сломленный, потерпевший поражение в той войне, о которой она даже не подозревала.
И вдруг, с кристальной ясностью, она вспомнила его последние месяцы. Его уходы на работу затемно, возвращения затемно. Его усталость, которую она списывала на возраст. Его отказ купить новую куртку. Его странные, короткие разговоры по телефону в прихожей, которые он прекращал, едва замечая ее. И главное — его глаза. В них давно не было уверенности, только тяжелая, неподъемная забота.
«Стоять, милый мой!» — это была не злоба. Это был крик отчаяния загнанного в угол зверя.
Она повернулась от окна и прошла в спальню. Сердце колотилось где-то в горле. Она действовала почти автоматически, повинуясь глухому, тревожному импульсу. Она подошла к его тумбочке, к той, где он хранил свои самые важные бумаги. Она никогда не заглядывала туда. Это была его территория.
Дрожащей рукой она открыла верхний ящик. Паспорта, техталоны на машину, старые трудовые книжки. И под ними — сложенный пополам лист бумаги. Она вытащила его.
Это была справка. С гербовой печатью завода. «Выдана Петрову Виктору Сергеевичу в том, что он был уволен по сокращению штатов...» Далее стояла дата. Полгода назад.
У нее подкосились ноги. Она опустилась на край кровати, вжав бумагу в ладонь. Полгода. Шесть месяцев он скрывал. Шесть месяцев он... что делал? Куда ходил?
Слезы наконец хлынули, горячие, обжигающие, но не от обиды. От страха. От стыда за свою слепоту. От пронзительной жалости к нему.
Она снова принялась рыться в ящике, уже не скрываясь, не стыдясь своего вторжения. Ей нужно было знать все. В глубине ящика, под стопкой старых фотографий, она наткнулась на маленький блокнотик в клеенчатой обложке. Она открыла его. На страницах — столбики дат, сумм и странных сокращений. «Ник. — 15», «К. — 10». А на последней странице — общая сумма, от которой зашевелились волосы. Долг. Огромный, неподъемный для них долг.
И тут она нашла его. Старую, пожелтевшую фотографию. Они все — молодые, счастливые. Она, Виктор, маленький Леша на его плечах. Они стояли, обнявшись, на фоне той самой, вишневой Волги. Виктор смотрел в камеру с такой гордостью, с такой уверенностью, что сердце Галины сжалось от боли. Он был королем в тот день. Королем своей жизни.
И она все поняла.
Машина. Это был не просто кусок металла. Это был последний оплот его достоинства. Последнее напоминание о том времени, когда он был нужен, ценен, когда он мог все. Продать ее — означало для него окончательно капитулировать. Признать, что он проиграл. Похоронить того молодого, сильного мужчину с фотографии.
Она сидела, сжимая в одной руке справку о сокращении, а в другой — старую фотографию, и тихо плакала. Плакала над горем своего мужа, над его одиночеством в этой борьбе. Над тем, что он нес свой крест один, боясь обременить ее. И над тем, что их сын хотел отобрать у него последнее, что помогало нести эту ношу.
Галя не помнила, как накинула пальто и вышла из квартиры. Ночь была холодной и беззвездной, но она не чувствовала мороза. В руке она сжимала злополучную справку и старую фотографию. Стук ее шагов по асфальту гулко отдавался в спящем дворе.
Дверь гаража была не заперта. Она толкнула ее, и створка с скрипом поддалась.
Виктор сидел в машине, в темноте, уткнувшись лбом в руль. Он не услышал, как она вошла. Галя остановилась у бампера, давая глазам привыкнуть к полумраку. Она видела его сгорбленную спину, его беззащитный затылок, и сердце ее сжалось от боли.
— Витя, — тихо позвала она.
Он резко обернулся, и в его глазах, отразивших свет уличного фонаря из щели в воротах, мелькнул испуг, а затем — жгучий стыд. Он быстро вытер лицо рукавом и отвернулся.
— Иди домой, Галя. Не сейчас.
Но она сделала несколько шагов и остановилась у открытой двери водителя. Она не говорила ничего, просто протянула ему смятый листок справки.
Он посмотрел на бумагу, потом на ее лицо. Его собственное лицо исказилось гримасой отчаяния. Он молча взял справку, разгладил ее на колене и скомкал с силой, на которую, казалось, был не способен.
— Где нашел? — его голос был хриплым и усталым.
— Неважно, — так же тихо ответила она. — Почему ты не сказал?
Виктор горько усмехнулся, глядя в темноту гаража.
—Сказать? Что, мол, прости, семья, я больше не кормилец? Что меня, как старого пса, выкинули с работы, на которой я тридцать лет горб гнул? Что я теперь таксую по ночам, чтобы ты не заметила, что денег нет?
— Я бы заметила! — голос Галины дрогнул. — Я бы поняла! Мы бы вместе...
— Вместе? — он резко повернулся к ней, и в его глазах пылала старая обида. — Чтобы ты смотрела на меня, как на неудачника? Чтобы сын... — он не договорил, сглотнув ком в горле.
— Чтобы сын тыкал в тебя пальцем и кричал о твоей несостоятельности? — договорила за него Галя. — Так он это и так сделал. А я... я сидела и не знала, как тебя защитить. Потому что не знала, от чего защищать.
Она села на краешек сиденья, рядом с ним. В тесном пространстве салона пахло его одеколоном, табаком и старой кожей.
— Я думал, пронесу этот крест один, — прошептал он, глядя прямо перед собой. Его плечи опустились, вся его гордая осанка сломалась в одно мгновение. — Думал, найду что-то, устроюсь... Вернусь и скажу, что все в порядке. А время шло... А работы нет... А долги... — его голос сорвался, и он закрыл лицо руками. Из-под его крупных, мозолистых пальцев потекли слезы. Тихие, горькие, которых никто не должен был видеть.
Галя не стала его утешать пустыми словами. Она просто положила свою руку на его согнутую спину и почувствовала, как он весь вздрогнул от этого прикосновения.
— Я боялся, — выдавил он сквозь пальцы. — Боялся твоего взгляда. Боялся, что ты разочаруешься. Ведь я всегда был для тебя... опорой. А оказался... сломался.
— Ты не сломался, — твердо сказала Галя. — Ты устал. И ты взял на себя слишком много. Один.
Она осторожно отняла его руки от лица. Он не сопротивлялся. Он смотрел на нее заплаканными, по-детски беспомощными глазами.
— Этот крест, Витя... он не твой. Он наш. Общий. Мы сорок лет вместе. И хорошее, и плохое — все пополам.
Он смотрел на нее, и в его взгляде медленно, сквозь боль и стыд, пробивалось что-то новое — облегчение. Огромное, как океан. Бремя, которое он так долго нес в одиночку, наконец-то разделили с ним.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости за ложь.
— Прощаю, — просто сказала она и прижала его голову к своему плечу. Он обнял ее, крепко-крепко, как тонущий, и они сидели так в темном гараже, в салоне старой машины, которая была немым свидетелем их любви, их крушений и их надежды. Впервые за много месяцев его душа была не в тонусе.
Утро застало Виктора и Галю в гостиной. Они сидели рядышком на диване, молча, держась за руки. Прошедшая ночь стерла все ненужное, оставив только тихую, усталую правду. Они не спали, они говорили. Говорили о долгах, о работе, о том, как жить дальше. И в этом разговоре не было ни паники, ни упреков, только тяжелая, но твердая решимость идти вперед вместе.
Тишину разорвал резкий, требовательный звонок в дверь. Они переглянулись. Оба знали, кто это.
Галя встала и открыла. На пороге стоял Алексей. Он был бледен, с темными кругами под глазами, но его поза по-прежнему излучала вызов.
— Мама, — кивнул он коротко, переступая порог. Его взгляд скользнул по отцу, сидевшему в кресле, и в его глазах мелькнуло привычное раздражение. — Я пришел за документами. На машину. Договорились с покупателем, он ждет.
Он прошел в комнату, ожидая взрыва, скандала, чего угодно. Но в ответ его встретила тишина.
Галя закрыла дверь, вернулась и села рядом с мужем. Ее лицо было спокойным и печальным.
— Никаких документов не будет, Алексей, — тихо, но очень четко сказала она. — Дача нам не нужна.
Алексей замер, его уверенность дала первую трещину.
—Как это не нужна? Мама, ты же сама... вчера...
—Вчера я не знала, зачем она тебе на самом деле нужна, — перебила она. — А сегодня знаю.
— То есть как? — он снова повернулся к отцу, его голос зазвенел. — Это ты ее вразумил? Опять свои принципы? Ты готов ради своей дурацкой принципиальности лишить маму...
— Хватит, — голос Виктора прозвучал негромко, но с такой неожиданной силой, что Алексей замолчал. Отец поднял на него глаза. В них не было ни гнева, ни обиды. Только бесконечная усталость и окончательное понимание. — Хватит говорить от имени матери. И хватит лгать.
Виктор медленно поднялся с кресла. Он казался старше своих лет, но в его осанке вновь появилась былая твердость.
— Ты хотел продать мою память, — сказал он, глядя сыну прямо в лицо. — Чтобы купить себе свободу. Ты назвал это начало нормальной жизни. По-твоему, нормально — бросить свою семью, обмануть родителей, предать? Твой крест — твое малодушие. Неси его сам.
В этот момент из спальни вышла Светлана. Она стояла тут с самого утра, услышав звонок. В ее руках был небольшой конверт. Лицо ее было строгим и холодным.
Она молча подошла к брату и протянула ему конверт.
— Что это? — сдернул он его у нее из рук.
— Открой, — сказала Светлана без эмоций.
Алексей разорвал край. Из конверта выпали на пол распечатанные билеты. Электронный билет на самолет. И вид на жительство. На его имя. В страну, о которой он так часто говорил с пренебрежением, сравнивая ее с «родной дырой».
Воцарилась мертвая тишина. Алексей смотрел на лежащие на полу бумаги, не в силах поднять на них глаза. Его план, его тщательно скрываемая тайна, лежала перед всеми, жалкая и постыдная.
— Я нашла их вчера в твоей куртке, когда пыталась тебя догнать, — голос Светланы был ровным, как лезвие. — Ты хотел уехать. Один. Даже не попрощавшись. И использовал мамину мечту о даче, чтобы выманить у отца последние деньги. Забирай. И поезжай.
Алексей стоял, опустив голову. Все его амбиции, его высокомерие, его цинизм — все рассыпалось в прах под тяжелым, молчаливым взглядом его семьи. Он получил то, что хотел. Билет к его «нормальной жизни».
Он медленно, будто против воли, наклонился и поднял билеты с пола. Его пальцы дрожали. Он так и не посмел поднять взгляд. Развернулся и, не сказав ни слова, пошел к выходу.
Дверь за ним закрылась негромко, но навсегда.
Галя вздохнула и прижалась к плечу мужа. Светлана подошла и обняла их обоих. Они стояли втроем, уцелевшие после бури, потерявшие часть себя, но оставшиеся вместе.
Алексей вышел на улицу. В руке он сжимал заветные билеты. Утреннее солнце слепило его. Он был абсолютно свободен. И абсолютно один. Он обернулся и посмотрел на знакомые окна родительского дома. Дверь в его прошлое была закрыта. Навсегда.