— Викуля, проходи, я ужин готовлю, — Анна Петровна распахнула дверь, улыбаясь так широко, будто я пришла не за дочерью, а с проверкой из опеки.
Я кивнула, прошла в прихожую. Пятница, шесть вечера, обычный ритуал — забрать Полину после школы у бабушки. Только сегодня что-то было не так.
— Полиночка, мама пришла! — крикнула свекровь в сторону детской.
Тишина.
— Полин? — я заглянула в комнату.
Дочь сидела на кровати, уткнувшись в телефон. Десять лет, четвёртый класс, обычно выбегала навстречу с криками «мам, смотри, что бабушка купила». Сейчас даже не подняла голову.
— Полина, собирайся, — повторила я жёстче.
— Можно я останусь? — она всё ещё не смотрела на меня. — Бабушка разрешила пиццу заказать.
Что-то кольнуло. Не словами — интонацией. Полина говорила так, будто просила разрешения у начальства, а не у матери.
— Нет, домой, — я взяла её куртку с вешалки. — Уроки не сделаны.
— Бабушка сказала, можно завтра, — Полина нехотя встала, сунула ноги в кроссовки.
Анна Петровна стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Спиной ко мне. Но я видела, как напряглись её плечи.
— Спасибо, что посидели, — сказала я ровно.
— Да что ты, Вика, — она обернулась, лицо доброжелательное. — Мне в радость. Полиночка такая умница.
Мы вышли. В лифте дочь молчала. Дома молчала. Села за стол, открыла тетрадь, сделала математику за пятнадцать минут — обычно час выла над задачами.
— Полин, что случилось?
— Ничего.
— Ты на меня обиделась?
Она пожала плечами:
— Бабушка говорит, ты слишком строгая. Что нельзя всё время запрещать.
Я замерла.
— Что именно нельзя запрещать?
— Ну... телефон до одиннадцати. И пиццу в будни. И сладкое после ужина.
Я глубоко вдохнула. Сосчитала до десяти.
— Полина, иди спать.
— Уже девять! Рано!
— Иди. Спать.
Она ушла, громко хлопнув дверью. Я осталась сидеть на кухне, глядя в окно. Всё началось три месяца назад.
Февраль, понедельник. Дмитрий за завтраком:
— Вик, мать одна. Ей скучно. Может, Полину после школы к ней отводить? Два часа посидит, сделает уроки — и мы заберём.
Я тогда подумала: нормальная идея. Мне удобно — не надо с работы срываться в три дня. Полине не скучно — бабушка рядом. Свекрови радость — внучка почаще.
— Хорошо, — согласилась я. — Но правила наши остаются. Уроки делать сразу, гулять после, телефон до девяти.
— Конечно, конечно, — Дмитрий помахал рукой.
Первую неделю всё шло гладко. Полина приходила домой довольная, рассказывала, как бабушка помогла с русским, как вместе пекли печенье. Я радовалась.
Потом началось.
Сначала мелочи. Полина стала позже ложиться — «бабушка сказала, можно мультик досмотреть». Потом уроки — «бабушка говорит, не обязательно всё делать, главное — понять». Потом телефон — «бабушка разрешила до десяти, ты же злая».
Я пыталась говорить с Анной Петровной:
— Пожалуйста, придерживайтесь наших правил. Полина должна ложиться в девять, это важно.
— Вика, ну что ты, — она улыбалась. — Ребёнок же хочет побыть со мной. Один мультик — не страшно.
— Но потом она дома не слушается.
— Так ты слишком строгая, милая. Детям нужна свобода.
Дмитрий отмахивался:
— Да ладно, не придирайся. Мать добром хочет.
Добром. Через месяц Полина перестала делать уроки дома — «бабушка сказала, можно утром». Перестала слушаться — «бабушка говорит, ты меня не понимаешь». Начала огрызаться — «бабушка лучше тебя, она добрая».
Я чувствовала, как теряю дочь. Как между нами встаёт стена. Полина смотрела на меня как на врага, а на свекровь — как на спасительницу.
А потом был прошлый четверг.
Я зашла забирать Полину. Анна Петровна сидела с ней на диване, гладила по голове:
— Полиночка, если мама снова будет кричать — звони мне. Я всегда за тебя заступлюсь.
Полина кивала.
Я застыла в дверях. Они меня не заметили.
— Бабушка, а почему мама такая злая?
— Не злая, милая. Просто... не умеет любить. Не так, как я тебя люблю.
Что-то щёлкнуло внутри. Не просто обида — ярость. Холодная, чёткая.
— Полина, одевайся, — сказала я тихо.
Анна Петровна вздрогнула, обернулась. На секунду в её глазах мелькнуло торжество — быстро, но я успела заметить.
— Вика, ты как появилась! Мы тут...
— Я слышала.
Мы ехали домой молча. Дома я позвонила Дмитрию:
— Полина больше не ходит к твоей матери.
— Что? — он был на работе, говорил раздражённо. — Вик, ты чего?
— Твоя мать настраивает дочь против меня. Это закончилось.
— Да ты спятила! Мать добром...
— Ещё раз скажешь «добром» — разговор окончен.
Я повесила трубку. Вечером Дмитрий пришёл злой:
— Объясни, что происходит!
Я рассказала. Всё. Про «не умеет любить». Про «я заступлюсь». Про «ты злая».
Дмитрий слушал, хмурился. Потом сказал:
— Может, ты не так поняла.
— Не так? Серьёзно?
— Мать любит Полину. Просто по-своему.
— По-своему — это когда ребёнок перестаёт слушаться родную мать?
— Ты преувеличиваешь.
— Дима, выбирай. Либо Полина перестаёт ходить к твоей матери, либо я ухожу. С дочерью.
Он замолчал. Долго смотрел на меня. Потом выдохнул:
— Хорошо. Поговорю с матерью.
Говорил он на следующий день. Вернулся мрачный:
— Мать в слезах. Говорит, ты её оклеветала. Что она только хотела помочь.
— И что ты ответил?
— Сказал, что Полина пока не будет приходить. Мать обиделась. Повесила трубку.
Три дня Анна Петровна не выходила на связь. Потом позвонила. Голос дрожал:
— Дима, я не понимаю, что случилось. Вика на меня злится, а я... я только хотела внучке помочь.
Дмитрий молчал. Потом сказал:
— Мам, ты подрывала авторитет Вики. Говорила Полине, что мать её не любит. Это неправильно.
— Я так не говорила! — голос свекрови стал резким. — Вика всё выдумала!
— Мам, я не хочу ссориться. Но правила устанавливаем мы с Викой. Не ты.
Она повесила трубку. С тех пор прошло две недели. Звонила раз, спросила, как Полина. Дмитрий ответил коротко. Больше не звонила.
А вчера Полина спросила:
— Мам, почему я не хожу к бабушке?
Я долго думала, что ответить. Потом села рядом, взяла её за руку:
— Полин, ты помнишь, как бабушка говорила, что я злая?
Она кивнула, отводя глаза.
— Это неправда. Я люблю тебя. Поэтому устанавливаю правила — чтобы ты высыпалась, училась, росла здоровой. Бабушка тоже любит тебя. Но она хотела, чтобы ты любила её больше, чем меня. И это неправильно.
— А я теперь совсем не увижу бабушку?
— Увидишь. Но по субботам. Вместе со мной и папой. Чтобы я знала, что происходит.
Полина задумалась. Потом спросила:
— Мам, а ты правда меня любишь?
— Больше всего на свете.
Она обняла меня. Крепко. Я гладила её по голове и думала: три месяца. Всего три месяца понадобилось Анне Петровне, чтобы почти разрушить то, что я строила десять лет.
Сегодня суббота. Дмитрий повёз Полину к матери. На два часа. Я осталась дома. Готовлю обед, слушаю музыку. Через час они вернутся.
Анна Петровна больше не будет забирать Полину из школы. Не будет сидеть с ней наедине. Только совместные визиты — под моим контролем.
Дмитрий сначала сопротивлялся:
— Мать обидится.
— Пусть, — ответила я. — Мне важнее дочь.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул:
— Ладно. Ты права.
Вчера Полина принесла из школы пятёрку по математике. Показала мне, сияя:
— Мам, смотри! Я сама решила!
Я обняла её:
— Молодец. Я горжусь тобой.
— Мам, а давай в кино сходим? Вдвоём?
— Давай.
Мы сходили. Смотрели мультик про драконов. Полина смеялась, хватала меня за руку в страшных моментах. После купили попкорн, гуляли по торговому центру.
— Мам, мне с тобой хорошо, — сказала она перед сном.
Я гладила её по голове, пока она засыпала. Думала о том, как легко можно потерять ребёнка. Как тонка грань между помощью и манипуляцией.
Анна Петровна считает меня злой. Пусть. Главное — Полина теперь знает, что я её люблю. Не показной любовью, где всё можно и ничего нельзя. А настоящей — где есть правила, границы, забота.
Дмитрий вчера сказал:
— Мать спросила, когда Полину снова можно будет забирать из школы.
— Никогда, — ответила я. — Это не обсуждается.
Он не стал спорить. Просто кивнул.
Сейчас я мою посуду, смотрю в окно. Через десять минут они вернутся. Полина вбежит, скажет «мам, бабушка купила мне заколку», я улыбнусь, скажу «красивая».
Анна Петровна больше не будет влиять на мою дочь. Не будет говорить ей, что я плохая мать. Не будет заменять меня.
Я выиграла эту войну. Потому что поставила границы. Жёсткие. Чёткие.
Полина моя дочь. И я решаю, как её воспитывать.
Дверь хлопнула. Полина вбежала на кухню:
— Мам, смотри, бабушка купила заколку!
— Красивая, — я обняла её. — Иди, руки помой, обедать будем.
Дмитрий прошёл следом, устало опустился на стул:
— Мать снова спрашивала.
— И что ты ответил?
— Сказал, что решение окончательное.
Я налила ему чай. Мы посидели молча. Потом он сказал:
— Вик, ты молодец. Правда.
Я улыбнулась. Впервые за три месяца.