Эта комната видит всё, помнит. Записывает.
Эта коробка знает о жильцах больше, чем их собственные семьи. Красная точка камеры моргает в углу единственным глазом дома — записывает, запоминает, следит. Лифт давно стал живым организмом дома — местом, которое перемещает человеческие судьбы с этажа на этаж, впитывает в себя запахи, звуки, настроения, и всё это оседает в его металлических лёгких, в зеркале, покрытом дыханием и отпечатками пальцев.
Десятый этаж — двери раздвигаются с шумным скрежетом, впуская семью.
Мать тряхнула светлыми кудрями, поправила платье цвета морской волны с блёстками. Складки переливаются при движении, как чешуя. Высокие каблуки — цок-цок-цок по металлическому полу, звук решительный, деловой.
— Подам заявление через Госуслуги вечером, — говорит она, доставая из сумочки телефон. — Один клик — и всё кончено.
Отец сунул сложенный зонт подмышку и потёр колючий подбородок, поправил в зеркале галстук: болтается на шее, как петля. Тёмно-синий пиджак измят, висит на плечах бесформенным мешком. Если он при жене такой, что же будет после развода?
— Маш, не начинай при ребёнке, — шепчет он, перебирая глазами кнопки лифта: 10, 9, 8, 7...
Девочка между ними — маленькая, в красных резиновых сапожках и таком же ярком плаще, из-под которого выглядывает белое платьице с оборочками. Тесёмка на левом рукаве зацепилась за что-то острое и висит ниточкой. Услышав слово «заявление», зажмуривается — веки дрожат мелко-мелко, как у испуганной пташки. Её взгляд на секунду цепляется за красную точку в углу — мигает, как глаз чудовища. Из маленькой ладошки скользнула и выпала на пол резиночка для волос — розовая, с белым цветочком из ткани, совсем крохотная.
— А что она понимает, — отвечает мать и добавляет тише, почти шипя: — Пусть привыкает.
— Ты думаешь только о себе. Вот, ради чего мы сейчас идём? Эти люди не твои друзья. Они хищники. Конкуренты. На горло наступят и глазом не моргнут, — процедил он сквозь зубы.
Лифт спускается медленно, как старик по лестнице, и девочка считает этажи, загибая пальчики в тонких перчатках (белых, вязаных, на большом пальце дырочка размером с горошину).
Лифт ползёт вниз: 6, 5, 4…
— Мы едем к дяде Пете? — спрашивает девочка тихо, голосок тонкий, как стеклянный колокольчик.
— Да, солнышко, на очень интересное мероприятие, — отвечает мать, но голос звучит сердито. Брови сошлись в одной линии.
2... 1...
Двери открываются — первый этаж, слышны голоса из коридора, смех, звук хлопающих дверей из квартиры справа. Звуки музыки.
Семья выходит — цок-цок-цок каблуков по кафелю, шуршание детского платьица. Отойдя чуть в сторону, их пропускает новый пассажир — мужчина лет сорока с немножким, в чёрной куртке. Через плечо перекинута лёгкая потёртая сумка-планшет — плоская, на молнии, почти пустая. Ласковая улыбка скользнула по детской макушке.
— Здравствуйте, — кивает мужчина отцу.
— Добрый день, — отвечает тот, не останавливаясь.
Взгляды пересекаются — на секунду, не больше. Взгляды пересекаются. Отец замечает усталые глаза незнакомца, слипшиеся от дождя волосы, мозолистые руки. А незнакомец ответом оценивает его костюм и вычищенные ботинки.
Мужчина входит в лифт. Аромат детского мыла и смеси духов тут же смешался с сыростью от промокшей куртки, и выхлопом никотина изо рта.
В глубине этажа послышался грохот подъездной двери. Палец нажал кнопку 10.
Кабина зашумела, закрываясь. Дёрнулась. Поплыла вверх — туда, откуда только что спустилась семья.
В зеркале лифта отразилось обвисшее лицо с красными от недосыпа глазами. Уголки губ дрогнули — то ли в улыбке, то ли в гримасе безысходности. Взгляд гульнул по стенам, упал на пол — на потерянную резинку для волос, совсем крошечную, как для куклы. Рука сама потянулась за телефоном в заднем кармане.
На заставке треснутого экрана — мальчишка в школьном костюме (новый, тёмно-синий, рукава чуть длинноваты), с букетом белых хризантем, на груди яркая брошка «Первоклассник». Щурится в беззубой улыбке… С тяжелым вздохом мужчина провёл пальцем по экрану, по детской щёчке.
Экран мигнул от нажатия кнопки. Появилась история последнего сообщения: «Матвеич, будь к 16:30, десятый этаж. Не опоздай снова». Взгляд метнулся на часы — 16:21. Даже раньше приехал.
Два движения пальцами и переписка удалена. Телефон нырнул в карман.
Рука поправила сумку на плече, устремилась под молнию. Нащупав связку ключей, пальцы ухватили брелок и сжались в кулаке. Грудь поднялась от очередного глубокого вздоха. Глаза устремились в отражение. Лицо напряглось. Взгляд скользнул к пульсирующей точке — замер на ней. Пауза. Потом резко отвёл глаза. Губы зашевелились:
— Надеюсь, это того сто́ит.
Десятый этаж. Двери с грохотом разъезжаются, выпуская гостя. На полу остались мокрые следы от тракторной подошвы его ботинок — лужицы в форме ёлочки. Лампочка в потолке заморгала, старательно подмигивая красной точке камеры в углу.
Отдых был недолгим: вызов снизу последовал уже через семь минут.
И снова лифт загудел: сухожилиями старого тела скрипели тросы, перетаскивая кабину по направляющим вниз.
«Первый этаж. Милости прошу», — пропели двери в приглашающем дребезжании.
Следующий след оставил молодой парень лет двадцати в потёртых на коленях джинсах, сером свитере с высоким воротником ручной вязки. С плаща, болтающегося на руке, стекала вода. Ладони обнимали деревянную рамочку — фотографию женщины средних лет в белом халате, глаза добрые, усталые, на шее стетоскоп.
Двери закрываются, лифт поднимается — 2... 3...
Губы беззвучно шевелятся: «Мама». Фотография прижалась к груди. Отворачивается к стене.
Лифт дёрнулся и остановился раньше. Четвёртый этаж.
Парень утёр лицо тыльной стороной ладони. Сжал челюсти. Рамка спряталась подмышкой. Кадык подпрыгнул. Шагнул в сторону, пропуская попутчиков.
В лифт вваливаются две женщины. Щебечут, перебивают друг друга: голоса волнами накладываются, сливаются, разбиваются о стены кабины. Щёки обеих раскраснелись — то ли от холода, то ли от выпитого. По кабине тут же распространился новый аромат — сладковатый, винный, смешанный с духами.
В зеркале тут же отразились три силуэта, три судьбы, три мира: юноша в углу — тёмный, съёжившийся, одинокий, плечи опущены, голова склонена к груди; первая женщина — яркая, распахнутая, с жестами широкими, желающая занять всё пространство; вторая — спокойней, скромнее, руки прижаты к животу, будто защищается от мира пакетом с мукой.
— Светка, золотая моя, — причмокивали алые губы, жуя резинку, — мужчины любят тех, кто любит себя. Ты вот скромная такая, тихая... А твой-то, когда в последний раз цветы дарил? К восьмому марта?
— Зачем тратиться? Они же всё равно завянут, — блёклые веки опустились, пальцы поправили ворот на домашнем халате — серо-голубом, застиранном, на подоле пятно от борща или варенья. — Лучше детям что-нибудь купить.
Брови подруги искривились в высокомерной запятой. Глаза закатились к потолку, наращённые ресницы заморгали.
— Боже, Свет, ты меня убиваешь. А когда же для себя жить? — подруга пригладила волосы, уложенные волнами.
Лак поблёскивал под лампой, губы ярко-красные, будто кровь на снегу, платье облегающее синее, вырез глубокий — грудь наполовину открыта. Тряхнула серьгами — большими, золотистыми, стильными. Поправила сумочку на плече — переливающуюся, дорогую.
Светка коснулась уголка глаз — будто соринка попала. А потом, между прочим, палец двинулся к мимической морщинке, скользнул по ней: такой редкой, но уже заметной. Зеркало всегда говорило правду: волосы собраны на затылке резинкой в небрежный пучок, седые прядки пробиваются сквозь русые. На лице ни капли косметики, только усталость под глазами.
Она расправила сгорбленные плечи, приподняла подбородок. Прижала к груди пакет с мукой — белый, килограммовый, из «Пятёрочки».
— Тогда зачем тебе вдруг мой рецепт печенья? — прозрачные губы растянулись в торжествующей улыбке. — Хорошо ж сидели?
— Потому что оно вкусное. Добавлю изюминку к своим способностям…
Она не договорила. Лифт встал. Двери распахнулись. Женщины вопросительно обернулись на светящееся число над входом — 7. Взгляды с синхронностью пловчих опустились на выходящую скрюченную фигуру. Они даже не заметили его в этом тесном пространстве.
— Наш следующий, — хохотнул алый рот красотки.
Блестящий коготок постучал по запечатанной пробке шампанского, торчащей из сумки.
— Печь надо с удовольствием. Совместим приятное с полезным!
Светка одобрительно кивнула, потирая румяную щёку:
— Точно. И Костика заодно побалую.
Восьмой этаж. Двери за соседками закрылись.
Лифт замер — пустой, заброшенной комнатой в стальных артериях этажей. Красная точка камеры мерно пульсирует. Запоминает. Записывает. В зеркале — только отражение металлических стен, несколько свежих блестящие царапин у самого входа.
Тишина наполняется звуками дома: где-то рядом, за стеной воет собака — глухо, надрывно, требовательно. Вероятно, мучительно для неё ожидание без хозяина. Неожиданный грохот разрезает пустоту — по мусоропроводу лязганье, шуршание и звон стекла. И снова тишина… Где-то хлопает дверь, по лестнице кто-то поднимается — топ-топ-топ, потом шаги затихают. Глухое дребезжание перил.
Лифт словно прислушивается ко всему этому — к жизни дома, которая течёт мимо него, не нуждаясь в его услугах. Лампочка под потолком тихо гудит, как шмель в банке.
Запахи в кабине меняются, выветриваются — винный аромат тает, растворяется в металлическом холоде, детское мыло уходит последним, оставляя после себя только сырость от мокрых следов на полу и едва уловимый запах машинного масла, въевшегося в стены. Воздух становится пустым, нейтральным, ничьим.
Двадцать минут, и… Он вздрагивает, оживает и начинает подниматься.
Десятый этаж — двери открываются:
«Здравствуй, Матвеич».
Сумка-планшет оттопыривается. Он заглядывает внутрь, перебирает документы в прозрачных файлах — распечатки, копии, какие-то бумаги. Рот шевелится — пересчитывает.
Достает телефон, набирает номер. Голос жесткий, деловой:
— Готово. Фирма в твоём кармане. Мы в расчёте?
Слушает. Кивает. Отбой.
Взгляд падает на пол — там всё та же розовая резиночка с цветочком. Лицо смягчается: лоб расправляется, в уголках глаз появляются весёлые морщинки.
Набирает снова — голос теплеет:
— Сынок, привет. Как дела в школе?
Слушает, растягиваясь в улыбке.
— Заеду вечером с мороженным. Какое хочешь? «Эскимо»? Договорились. Люблю тебя, сынок.
Лифт выпускает Матвеича на первом этаже. Его встречает мужчина помладше, в джинсах и куртке с белой розой в руках (цветок обёрнут в прозрачный целлофан).
Пересекаются взглядами, в молчании кивают друг другу, как соседи, которые, возможно, виделись сотню раз, но имён не знают. А может и не виделись вовсе — так, из вежливости.
Мужчина с розой шагнул в кабину. Нажимает кнопку.
«Осторожно, двери закрываются», — оповещает лифт привычным скрежетом.
— Подождите! — слышится женский, почти отчаянный, крик.
Мужской палец продавливает кнопку удержания дверей — они послушно раздвигаются обратно.
В лифт вбегает Маша: одна, без семьи, растрёпанная, взволнованная.
— Спасибо, — выдыхает она, опираясь ладонью о стену.
Смотрит на себя в зеркало, морщится:
— Господи, теперь сумку с телефоном в машине оставила. Что за день такой? — она повернулась к соседу с принуждённой улыбкой. — Здравствуйте, Константин.
— Добрый день, Мария Андреевна, — ответил он, слегка кивая. — Вы откуда такая красивая?
Она тянется к кнопкам, тонкий палец уверенно тычет в десятую. Зависает над восьмой (знает же, что он оттуда — соседи ведь, уж десять лет как), но Константин резко, почти судорожно жмёт четвёрку.
— Корпоратив. Семья на празднике, а я вот кое-что дома оставила. Вернулась.
Лифт поднимается.
Маша оглядывает соседа — взгляд скользит по розе, задерживается на ней, потом на его лице. Брови слегка приподнимаются.
— Вы тоже что-то празднуете? Или так, субботний комплимент? — спрашивает она между прочим, но в голосе просвечивает явное любопытство.
Плечо соседа дёрнулось, взгляд ушёл в сторону. Роза дрогнула в руке, склонилась на бок.
— Комплимент, да… Точнее, благодарность. За услугу, — слова скомкались, в голосе послышалась хрипотца. Щёки покрылись красными неровными пятнами.
Константин дёрнулся в подобии улыбки и обернулся к двери. Четвёртый этаж — двери открываются.
— Всего доброго! — не оборачиваясь, произнёс он.
Маша смотрит ему вслед, прищурившись, качает головой, рот растянулся, а через нос послышался довольный хмык — весь вид её утверждал единственную мысль: «Конечно же к любовнице». Глаза подались вверх, сопровождая следующий вопрос: «А кто у нас живёт на этом этаже?»
Лифт едет дальше — на десятый этаж, к забытым в квартире вещам.
Замирает. Ждёт. Слушает.
И снова — вызов.
С восьмого этажа в кабину поцокали спотыкающиеся каблучки. Блестящий ноготок не сразу попадает в четвёрку. Женщина хихикает про себя, икает. Из зеркала выглянуло ещё больше раскрасневшееся лицо с идеальной причёской: глаза блестят, в руках тарелка с печеньем, прикрытая салфеткой. Покачивается слегка — избыток шампанского даёт о себе знать.
Лифт спускается.
Четвёртый этаж — двери раздвигаются.
— Лена? Ты откуда? — протягивает ей розу через дверь. — А я заглянул. Тебя нет. Домой собрался…
— С моей розой? К жене? — она шагнула. Тело повело. Мужчина поддержал её за локоть. — Очень прагматично.
Двери закрываются за ней.
Лифт замер — кабина наполнилась тишиной приторной смесью духов и алкоголя. Красная точка камеры мигает в углу, записывая эту паузу — секунду, две, три...
Вызов. Четвёртый этаж. Двери расползаются.
В проёме его спина. Женские руки обвивают его шею. Движения порывисты. Поцелуи — жадные, отчаянные.
Лифт не торопится, оставляет любовников наедине: «Осторожно, двери закрываются».
И снова тишина. Лампочка чуть помаргивает, жужжит.
И снова вызов на этаже. Двери слушаются, раздвигаются: «Проходите, гости дорогие».
Константин делает шаг, тянется к кнопке восьмого этажа — палец почти касается.
Лена перехватывает руку, притягивает к себе. Её пальцы сжимают его запястье сильнее, чем нужно. Она покачивается — шампанское даёт о себе знать.
— Костя, постой, — голос её сбивается, волнуется. Глаза блестят, зрачки расширены.
— Не могу, — бормочет он, пытаясь войти в лифт. — Светка ждёт.
— Светка! — женщина не отпускает рукав, нога удерживает дверь. — А я?
— Лен, ты пьяна. Давай поговорим завтра, — он пытается высвободить руку, но она не отпускает.
— Завтра? — усмехается она. — Завтра ты снова придёшь на полчаса. Снимешь куртку, скажешь «соскучился», а через двадцать минут: «Мне пора, у сына секция».
Тело качнулось. Она смеётся, в глазах злобный блеск. Он мнёт розу в руках, лепестки осыпаются на пол.
— Лен, у меня дети… Они моя душа…
— А я? — она отталкивается от стены и делает шаг к нему. Тарелка с печеньем выскальзывает из рук и разбивается. — Я всего лишь тело?
Он бросает розу на пол. Молчит.
— Кость, не уходи, — голос срывается.
— Прости. Убери ногу с двери.
Он протянул палец к кнопке. Лена отступает.
На мгновение воцаряется тишина. Затем раздаются удаляющиеся шаги. Хлопок двери — окончательный.
Лифт стоит и прислушивается. Константин заглядывает в отражение, переступая осколки и рассыпанное на полу печенье. Там — напряжённое лицо, губы сжаты в тонкую линию. Поправляет воротник. Взгляд натыкается на точку камеры — застывает. Челюсть сжимается. Отворачивается.
Из кармана послышалась короткая мелодия. Нервные пальцы достают телефон. СМС от Светки: «Ты где? Мы тебя потеряли (смайлик-сердечко)».
Смотрит на часы — 17:43. Опоздал почти на час.
Палец скидывает сообщение. Жмёт кнопку своего этажа. Телефон устремляется в карман.
Лифт поднимается — 7... 8.
Константин встаёт прямо перед дверями, вдыхает, выдыхает. Дёргает плечами, словно стряхивая с себя всё происходящее. Лицо меняется: натягивается улыбка, фальшивая, как пластиковый цветок, но сойдёт.
«Проходите, пожалуйста» — шепчут двери.
Он выходит — спина прямая, шаг уверенный.
— Светик, я дома! — голос бодрый разносится по коридору, будто и не было ничего.
Лифт вновь затихает. Ненадолго. Теперь его ждут на десятом этаже: «Что же, милости прошу».
В кабину входит Маша. Осколки скрипят под подошвой, печенье крошится. Но ей как будто всё равно. Теперь она другая. Не та, что час назад чеканила каблуками, держала спину прямо, говорила о Госуслугах. Жалкая. Сломленная. Блёстки потускнели, кудри растрепались
Вошла и облокотилась о стену. Заламывает руки — пальцы сжимаются, разжимаются, будто ищут опору в пустоте. Плач тихий, без истерики. Качает головой, губы шевелятся еле слышно: «Дура, дура, дура...»
Лифт спускается медленно — 9, 8, 7.
Останавливается, приглашая войти следующего жильца.
Входит молодой человек в плаще, из под которого выглядывает высокий воротник свитера. Лицо отёкшее, осунувшееся, под глазами тёмные круги. Вопросительный взгляд на соседку. Потом вниз, на застывший взрыв разбитой тарелки и растоптанного печенья.
Маша вздрагивает и резко отворачивается к стене лифта, как будто её застали врасплох. Она закрывает лицо ладонью, растопырив пальцы, словно это забор, за которым можно спрятать слёзы. Её плечи напрягаются, шея втягивается.
Молодой человек останавливается у противоположной стены и опускает голову. Между ними повисает неловкая, тяжёлая тишина.
Лифт спускается — шестой этаж.
Тихий всхлип не сдерживается, звук вырывается помимо воли, лоб прижимается к холодной стене.
Молодой человек поднимает голову и смотрит на её Вздрагивающие плечи.
— Вам плохо? — тихо спрашивает он. — Вам помочь?
Маша качает головой, не оборачиваясь:
— Уже ничем... — голос срывается. — Сама дура.
5… 4…
Она медленно поворачивается, её лицо в слезах и размазанной туши, но она уже не прячет взгляд.
— Меня обокрали. Документы на фирму. Муж предупреждал... Разводимся... — по щеке скатилась слеза. — Я могу потерять фирму. Всё потерять.
Парень засунул руки в карманы, веки прикрылись, затылок коснулся стены.
— У каждого свои потери, — его грудь загуляла — вдох-выдох. Глаза открылись, брови сблизились, нос наморщился. — Я не попрощался с мамой. Работал. Проект казался важнее… карьера, рост... — Голос срывается. — Я поставил её ниже своих ценностей. И теперь... даже попрощаться не могу.
Маша смотрит на него, вытирая лицо обеими руками. Её взгляд среди калейдоскопа грязи на полу вдруг цепляется за розовую резиночку с белым цветочком. Ту, что она заплетала в косичку дочери. Ту, которую малышка не раз рассматривала на своей голове через зеркало лифта. Наклоняется, поднимает, сжимает в кулаке. Поднимает глаза — красный глаз в углу мигает. Записывает. Всё записывает. Уголки губ ползут вверх.
Первый этаж — двери шумно скользят в стороны.
Женщина выбегает. По кафелю слышится частое цоканье. Парень медленно выходит вслед за ней и на мгновенье останавливается в вестибюле: покрасневшие глаза устремляются в зеркало, провожают смыкающиеся двери.
Лифт пуст. На полу — география чужих судеб: мокрые следы от обуви, разбитая тарелка среди изломанного печенья, роза с осыпавшимися лепестками. Осколки жизней, которые пересеклись в этой металлической коробке и растворились — вместе с запахами, вместе со словами.
А где-то на серверах хранятся все записи. Каждый вздох, каждый шаг, каждая ложь — всё можно пересмотреть.
Кто-нибудь обязательно пересмотрит.
Здесь вы найдёте всё...
Кто хочет познакомиться со мной поближе, заглянуть в будущее чуть вперёд и поднять настроение с самого утра - присоединяйтесь в мой ТГ-канал. Здесь я каждый день рассказываю о себе и стараюсь поднять настроение гороскопами, раскладами Таро с подборками юмористических роликов.