Федор Тютчев больше 20 лет прожил за границей. Он уехал туда совсем юным, в 18-летнем возрасте. В Баварии он сформировался как личность, обзавелся семьей. «Проживший значительную часть своей жизни на Западе, стоявший в стороне от литературных битв эпохи, воспитанный в духе уважения к античной и западноевропейской культуре, увлекавшийся немецкой классической философией, находившийся в личном знакомстве с Шеллингом, ценитель поэзии Гете, Шиллера и Генриха Гейне», - говорит о нем известный советский исследователь творчества Ф. Я. Прийма. И как получилось, что завсегдатай балов и светских раутов в Петербурге, говоривший всегда только по-французски, этот «почти-иностранец» оказался «одним из самых ярких представителей Русской народности?» – удивляется первый биограф Федора Тютчева Иван Аксаков и называет его «одним из малого числа носителей Русского самосознания».
Попробуем проследить, как развивался характер Федора Ивановича, что на него повлияло в детстве и ранней юности, как ему удалось не забыть Россию вдали от нее.
Хранительница христианских традиций
Федор Иванович родился в Овстуге, в глубокой русской провинции, где находится родовое имение Тютчевых. На протяжении веков здесь соблюдали обычаи русского народа, чтили его традиции. Маленький Тютчев всегда слышал русскую речь в усадьбе.
Аксаков отмечает, что в русском семействе Тютчевых господствовал французский язык. На французском велась вся переписка, велись все разговоры. В конце XVIII – начале XIX века французская речь была делом привычным в дворянских семьях. А русский литературный язык только начинал формироваться и был достоянием «любителей словесности».
У матери будущего поэта Екатерины Львовны господство французской речи причудливо соседствовало с русскими обычаями: чтением Псалтири, часословов и молитвенников на церковно-славянском языке. Дворянский быт в доме Тютчевых был преимущественно русским и православным во многом благодаря матери.
В экспозиции музея-заповедника Ф. И. Тютчева «Овстуг» есть ценный экспонат – молитва, записанная рукой Екатерины Львовны Тютчевой. Она обращена к святителю Дмитрию Ростовскому. Рукопись молитвы передавалась из поколения в поколение среди потомков. Это важное свидетельство духовной жизни старинного дворянского рода Тютчевых.
Именно Екатерина Львовна в свое время подарила Ф.И. Тютчеву Библию на французском языке, надписав на ней своим крупным почерком: «Папинька твой желает, чтоб ты говел. Прости. Христос с тобой. Люби его».
Именно с матерью связаны первые воспоминания Федора Ивановича с празднованием Пасхи в его детстве: «Только в моих детских воспоминаниях я нахожу полное впечатление об этом великом и торжественном празднике... Как бы то ни было - Христос воскресе - и Христос с вами», - пишет Тютчев в письме Екатерине Львовне 19 марта 1847 года.
Православные обычаи Федор Тютчев сохранял и соблюдал и в зрелом возрасте благодаря Екатерине Львовне. В 1843 году Тютчев приезжал из Мюнхена в Москву для свидания с родными, которых не видел больше пяти лет. На обратном пути за границу он остановился в Петербурге, и в письмах к своей жене, еще не бывавшей в России, так описывает свое прощание с семьей и Москвой:
«…Все семейство проводило меня до конторы дилижансов, и появление моей матери в таком месте было делом небывалым, не имевшим ничего подобного в ее жизни. Нужно ли тебе рассказывать, что в день моего отъезда, который пришелся в Воскресенье, была обедня, а после обедни неизбежный молебен, затем посещение одной из самых чтимых в Москве часовен, где находится чудотворная икона Иверской Божьей Матери. Одним словом, все произошло согласно порядкам самого взыскательного православия…»
Другое письмо к жене от 11 сентября 1858 года, когда Тютчеву было почти 55 лет, а Екатерине Львовне - 82: «… Я еще раз простился с моей матерью, еще раз положил, рядом с нею, три земных поклона пред ее Казанской Божьей Матерью; еще раз, уходя из ее комнаты, оглянул ее последним взглядом…»
Русский быт в Баварии
11 июня 1822 года Тютчев уехал за границу вместе с троюродным братом матери Александром Ивановичем Остерманом-Толстым. На козлах той же кареты уселся и благополучно прибыл в Мюнхен вместе с Федором Ивановичем старик-дядька Николай Афанасьевич Хлопов. Он был бывшим крепостным, вольноотпущенным Татищевых. Николай Афанасьевич поступил на службу к Тютчевым для ухода за их сыном Федором, когда тому было четыре года. Он стал нянькой и добрым другом Федору Ивановичу на протяжении двух десятилетий. «Грамотный, благочестивый, он пользовался большим уважением своих господ», - писал о нем в биографии поэта И. С. Аксаков.
Родители вполне доверяли верному дядьке заботы об их сыне, которого даже в студенческие годы Хлопов ежедневно провожал на учебу в университет. Поэтому когда Федор уезжал за границу, то лучшего спутника ему и не искали. Екатерина Львовна поручила слуге доподлинно описывать жизнь ее сына в «неметчине», что Николай Афанасьевич с удовольствием и исполнял на протяжении трех лет.
«... он <Хлопов> пользовался большим уважением своих господ и во время пребывания в Мюнхене вел постоянную переписку с Екатериной Львовной, - пишет Аксаков в биографии поэта. - Он аккуратно доносил ей все интересные, с его точки зрения, подробности об ее сыне - ленивом на письма и нисколько не заботившемся о материальной стороне существования».
Хлопов за границей сумел создать для своего питомца русский домашний уют в квартире, с московской сытной пищей и добрым русским гостеприимством. «В Мюнхене старик остался верен всем русским обычаям, и в немецкой квартире Тютчева устроил себе уютный русский уголок с иконами, лампадою, словно перенесенный из какого-нибудь Московского прихода Николы на Курьих Ножках или в Сапожках, - отмечает И. С. Аксаков. - Он взял на свое заведывание хозяйство юного дипломата и собственноручно готовил ему стол, угощая его, а порою и его приятелей-иностранцев, произведениями русской кухни. Николай Афанасьевич оставался в Мюнхене вплоть до женитьбы Федора Ивановича в 1826 году».
К сожалению, не сохранилось ни одного письма, которые верный слуга писал из Баварии матери поэта. Но он оставил нам несколько интересных сведений об очень памятных для Федора Тютчева днях за границей. И сделал это довольно оригинальным способом.
Памятный подарок
Второй раз в Мюнхен дядька Хлопов не поехал. Оставшись в Москве, он заказал икону, на лицевой стороне которой памятные для его питомца даты изображались в виде святых, а на обороте старый слуга еще уточнил их собственной рукой.
В центре иконы - образ Богоматери «Взыскание погибших», которое отмечают 5 февраля. Николай Афанасьевич добавляет надпись на обороте иконы: «В сей день мы с Федором Ивановичем 1822 года приехали в Петербург, где он вступил в службу». В этот же день 1825 года Тютчев с Хлоповым возвратились домой к родителям в Москву в Армянский переулок.
В одном углу иконы был изображен Святой апостол Варфоломий – «день в которой мы с Федором Ивановичем выехали из Москвы в Боварию 1822-го, июня 11». Во втором и третьем углах оборота иконы одна за другой шли надписи: «Генваря. 19, 1825 г. Федор Иванович должен помнить, что случилось в Минхене от его нескромности и какая грозила опасность». И «20 генваря (т. е. на другой же день.— Авт.) все кончилось благополучно». На самой иконе – образы Макария Великого и Ефимия Великого, дни почитания которых приходятся на эти даты.
Эти надписи исследователи связывают с большим любовным увлечением Федора Тютчева юной красавицей Амалией Лерхенфельд. По семейным преданиям из-за девушки могла состояться дуэль.
Еще один святой на иконе – Исакий Далматский. «…в сей день в бытность нашу в Варшаве <...> Николай Иванович тонул в реке и спасся Промыслом Божиим», - пишет Хлопов на обороте. В день память святого, 31 мая 1825 года, Федор Иванович произведен в камер-юнкеры.
Посередине иконы была последняя надпись Хлопова: «В память моей искренней любви и усердия моему другу Федору Ивановичу Тютчеву. Сей образ по смерти моей принадлежит ему. Подписано 1826 года марта 5-го. Николай Хлопов». Этот образ свято хранился у Тютчева в кабинете до самой его кончины.
Народный дух в поэзии
Аксаков сравнивает дядьку Хлопова со знаменитой няней Пушкина Ариной Родионовной, воспетую самим поэтом, Языковым и Дельвигом.
«Этим няням и дядькам должно быть отведено почетное место в истории Русской словесности. В их нравственном воздействии на своих питомцев следует, по крайне мере отчасти, искать объяснение: каким образом, … в наше оторванное от народа общество, - в эту среду, хвастливо отрекавшуюся от Русских исторических и духовных преданий, пробирались иногда, неслышно и незаметно, струи чистейшего народного духа? Откуда и чем питалось и поддерживалось в наших, по-видимому вполне офранцуженных поэтах и деятелях, проявлявшееся в них порою истинно-русское чувство и русская мысль?» - пишет Иван Сергеевич.
Можно вспомнить и пушкинского Савелича из «Капитанской дочки», ласкового слугу Евсеича из произведения Сергея Тимофеевича Аксакова «Детские годы Багрова-внука». Первые воспитатели детей русских дворян оказали на своих питомцев большое нравственное влияние: заложили в них знание русского быта, основы русского языка, патриотизма.
Конечно, не только Хлопову был обязан Тютчев сохранением своей духовной самостоятельности на чужбине. И. С. Аксаков отмечает, что «не могла восприимчивая душа поэта не испытывать особенного благотворного ощущения, когда там, в Баварии, вдалеке от России, по возвращении иной раз поздней ночью в свою Немецкую квартиру с какого-нибудь Немецкого бала или раута, - его встречала ласковая Русская журьба и осеняла тихим своим светом лампада, неугасимо теплевшаяся перед иконами старого дядьки».
В течение многих лет заграницей Тютчев слышал только иностранную речь - французскую, немецкую, итальянскую, а по-русски беседовал лишь со своим верным Николаем Афанасьевичем. Борис Михайлович Козырев, советский физик и исследователь творчества Тютчева, отмечает, что в заграничный период жизни Федора Ивановича в его стихах встречаются такие чудесные народные слова, как «листье», «огневица», «синель», «бают». Не благодаря ли дядьке появились такие прекрасные стихи, написанные в 1830 году в Баварии уже после смерти Хлопова?
…Я в хаосе звуков лежал оглушен,
Но над хаосом звуков носился мой сон.
Болезненно-яркий, волшебно-немой,
Он веял легко над гремящею тьмой…
В лучах огневицы развил он свой мир —
Земля зеленела, светился эфир…
(«Сон на море», 1830)
…Весь день в бездействии глубоком
Весенний, теплый воздух пить,
На небе чистом и высоком
Порою облака следить,
Бродить без дела и без цели
И ненароком, на лету,
Набресть на свежий дух синели
Или на светлую мечту?
(«Нет, моего к тебе пристрастья…», 1830)
Там, где горы, убегая,
В светлой тянутся дали,
Пресловутого Дуная
Льются вечные струи…
Там-то, бают, в стары годы,
По лазуревым ночам,
Фей вилися хороводы
Под водой и по водам;
(«Там, где горы, убегая…», 1830)
Тютчев оказался за границей в одиночестве – вдалеке от родины, от формировавшегося в то время современного русского языка, от других художников русского слова. Но в этом недостатке он находил свои величайшие драгоценности: только на русском языке, в стихах он мог сказать самое сокровенное и важное. И именно вдали от родного Овстуга Тютчев стал великим русским поэтом.
Листья
Пусть сосны и ели
Всю зиму торчат,
В снега и метели
Закутавшись, спят, –
Их тощая зелень,
Как иглы ежа,
Хоть ввек не желтеет,
Но ввек не свежа.
Мы ж, легкое племя,
Цветем и блестим
И краткое время
На сучьях гостим.
Всё красное лето
Мы были в красе –
Играли с лучами,
Купались в росе!..
Но птички отпели,
Цветы отцвели,
Лучи побледнели,
Зефиры ушли.
Так что же нам даром
Висеть и желтеть?
Не лучше ль за ними
И нам улететь!
О буйные ветры,
Скорее, скорей!
Скорей нас сорвите
С докучных ветвей!
Сорвите, умчите,
Мы ждать не хотим,
Летите, летите!
Мы с вами летим!..
1830 г.
Марина АНТОНОВА,
научный сотрудник музея-заповедника Ф. И. Тютчева "Овстуг".