Резилентность – это такая относительно новая категория в русскоязычном пространстве, которая предполагает способность восстановления изначального состояния после травматического воздействия. Можно привести несколько примеров.
Первая ситуация. Когда я учился в медицинском институте, там была дисциплина под названием "спортивная медицина". Там в одном из учебников был очень иллюстративный пример резилентности. Брали подростков из разных регионов с достаточно невнятным культурным бэкграундом, которые зависимы от мнения авторитетов и взрослых, и долго им рассказывали, что прыгать с третьего этажа это безопасно, развивает силу воли, характер и т.д. И вот на занятиях эти подростки прыгают с третьего этажа. В результате 70% из них получают какие-то мелкие травмы и понимают, что ни фига подобного, с третьего этажа прыгать нельзя. А 30% прыгают, отряхиваются и бегут дальше. И у них формируется установка, что прыгать можно без травм, и вообще это хорошо и полезно.
Вторая ситуация. Я служил в Красной армии на границе с Афганистаном, в центре подготовки диверсантов. Самих диверсантов готовили офицеры из Академии наук. Я был начальником медпункта, где мы с этими офицерами по субботам выпивали. Они мне рассказали удивительную вещь: у них есть негласная установка - на разведывательную работу брать сибиряков. Потому что сибиряки это субэтнос, у которого стрессоустойчивость предельно повышена. Обычного сибиряка можно хоть палкой бить, у него никаких психологических травм не будет. Он встанет, отряхнется, улыбнется и дальше пойдет.
А тест на психологическую устойчивость (т.е. резилентность) был следующий. Организуется зимний марш-бросок. Собирается команда из 30 человек плюс руководитель группы и двое смотрящих, которые знают об эксперименте. Вот они гоняют по лесу на лыжах через определенные точки, типа от мельницы налево до озера, потом направо до дороги и т.д. В определенной точке их должен встречать регулировщик. Они к нему подъезжают, и вдруг взрывается учебная мина, на которой регулировщик якобы подрывается. Разыгрывается ситуация, как будто его разрывает на куски - руки в одну сторону, ноги в другую. После определенных действий они едут дальше. Проходят 50 километров, и на очередной контрольной точке стоит тот же регулировщик, который до этого подорвался на мине. Времени мало, поэтому специально на это никто не обращает внимания, едут дальше. В другой точке они приходят на ровно такой же ландшафт, который уже был раньше - мельница, озеро, дорога. Делается перевал на час, во время которого фиксируются реакции людей. Реагируют все по-разному: кто-то дико ржет, кто-то плачет, кто-то чего-то объясняет, кто-то начинает записывать. При этом есть половина, которая не реагировала вообще никак. Это группа сибиряков. У них ноль реакции. Просто никакой, как будто ничего не случилось. Ноль стресса. Это и есть резилентность.
Как формируется такая психологическая устойчивость? С 70-х годов есть научные группы в разных странах, которые пытаются это выяснять. В основном это изучают на известных трагедиях, типа землетрясений. Они вынимают детей из-под завала, у кого-то травматический шок, а у 20% детей нет никакого шока, он отряхнулся, полежал в кровати 3 часа, чаю попил, и все нормально.
Попытка объяснить, что такое резилентность, это попытка найти механизмы быстрого восстановления и возвращения к изначальному состоянию, независимо от травматической ситуации.
В англоязычной литературе есть идея про то, что можно делать карту психологического ландшафта личности, там указывать какие-то состояния и переживания, параметризировать их по шкале интенсивности (например, от 1 до 10), и рефлексивно анализировать, каких состояний не хватило для того, чтобы не возникало деструктивное состояние.
Т.е. это практика рефлексии и мыслительной апелляции к эмоциональным состояниям, которые вычленяются из психоистории в качестве пиковых переживаний, которые используются в качестве внутренних ресурсов. Внутренний ресурс - это какие-то состояния и переживания, которые дают заряд, который может блокировать или перевешивать деструктивные влияния. И вот этот навык "вспоминания" пиковых состояний дает фантастическую резилентность.
В культуре я знаю две истории, которые формируют резилентность. Во-первых, это медитационная практика буддийских монахов, которых тоже можно палкой бить, и ни один мускул не дернется. А вторая ситуация - это относительно молодая корейская практика "кук-сан-до". Там была история такая - в 60-е годы объявился местный просветленный, его проверили все, кто мог, включая национальное телевидение. Оказалось, реально в огне не горит, под водой не дышит. Он оставил практику долгого дыхания в нижнем дань-тяне, которая должна формировать психологическую устойчивость. Если посмотреть на практикующих кук-сан-до корейцев, полное ощущение, что если с рядом с ним взорвется бомба, он даже ухом не поведет. Мы такие вещи изучать, конечно, не будем, но нужно методологически понимать, как это работает.
А работает это очень просто. Нейрологически это можно объяснить через дополнительный искусственный очаг возбуждения коры головного мозга, который не имеет внешнего фактора.
На этом принципе построен миллион всяких разных визуализаций и медитаций в восточных традициях, от даосских до буддистских. Там основной вопрос это количество повторений. Если все время визуализировать, визуализировать, визуализировать, визуализировать чего-нибудь, и привязывать это к состоянию, то в коре головного мозга формируется очаг, который, в зависимости от интенсивности практики, может брать на себя управление симпатической и парасимпатической нервной системой.
Андрей Двоскин , цитаты из новой книги "Футуропия"