Сковорода вторая. Блин тринадцатый.

Горнист звонко трубит, барабанщик сыпет дробью, флаг поднят, снова день на школьной площадке. Здесь надо быть, потому что лето. И здесь, как и везде, где людно, не очень весело, не заводят игры, не заводят разговоры сверстников о запретном, со скользкими улыбками и искорками зла в глазах. Почему-то в глазах светлых эти искры злее. "Ну, а ты ,чего молчишь, тихоня?". Да, лучше там, там, где тихо, поближе к большим людям, они спокойнее. Любовь Ильинична, старая учительница, её называют фронтовичкой, она всегда курит "Беломор", а глаза большие и карие, добрые, в них всегда хочется укрыться. Она часто дремлет на скамейке, когда другая воспитательница, что-то ей бесконечно рассказывает. Другая, Лариса Родионовна, всегда в тёмных очках, и какая-то вся слишком гладкая... Ну, вот и обед, может будут даже котлеты, говорят, что они из хлеба, но мне нравятся, только каша мне совсем не нравиться. Обед всегда пролетает быстро, все съели кашку и котлеты тоже, а я кашу не ем, выхожу, чтобы... Но колючая рука хватает за ворот рубахи, тянет назад, к столу. "А-ну, садись.". Лариса Родионовна, она какая-то вся дрожит и трясется, проходит мимо большой дядя, подмигивает ей, она улыбается, только криво, некрасиво сморщивая щёку, Боже, как уродует иных людей улыбка... "Ты сколько будешь оставлять, кашу, тебе чем пшённая каша не нравиться, а? А-ну ешь, ешь, я говорю.". Молчу, крепко сжав губы. Она хватает меня за голову, чувствую только её колючие пальцы, себя не чувствую вовсе. " Ешь, дрянь, ты у меня всё будешь доедать.". Слово "дрянь" у неё вылетает, как жар из печки. Ложкой она вталкивает в меня кашу, которую я ненавижу,, ложку за ложкой. "Так запихайте всё в него, мне надо идти", - велит она двум тётям-поварихам, смешным и очень полным. Уходит. Слезы брызжут, бессовестно и непослушно, но вижу пару синих добрых глаз. "Не плачь, иди, мы скажем, что ты всё съел, а кашу выкинем, иди.". Что-то меняется для меня, меняется навсегда, оказывается у больших людей и зло больше, теперь я это знаю. А Любовь Ильинична снова курит "Беломор". "Ну что, что случилось, что ж делать с тобой, совсем закрылся?". Да, да, я знаю, она добрая и она помогает мне, надо закрыться, закрыться совсем, вот что надо делать... Не прошло и полвека, как я встретил Ларису Родионовну на базаре, в стране, вконец разворованной, базары стали храмами под открытым небом, совсем старенькая и обветшавшая, всё в тех же тёмных очках она возилась у круп, я узнал её, себя не обнаружив. Она отошла от прилавка с пакетиком пшена, на ходу задев им обо что-то, прохудив его. Она шла мелкими шажочками, а за ней струйкой оставались просыпанные пшено, жизнь, зло... Я догнал её, вложив в другую руку целый пакет с пшеном, и ушёл быстро-быстро. Нет, нет, меня здесь нет, не стану открываться... А может мой пакетик не просыпется пшеном, А прольется слезами очищения, но и зло надломленное может вызвать жалость, ту самую, что невыносима, как пшённая каша, не дай бог...