Глава 6
Подходя к Оперному театру, над движущимся потоком людей мы увидели высокую фигуру Николаши. Так звала его Надя. Они были знакомы семьями еще до депортации из Китая. С ним мы занимались постановкой голоса у одного педагога. У него был мощный драматический тенор, на низах даже приобретал баритональную окраску. Но был и большой недостаток. От случая к случаю у него слух засекался и он удивительно точно не попадал в ноту. Чуть-чуть, где-то рядом. И получалось — инструмент себе, а он себе. Это случалось редко, как объясняла Надя, при бурях на солнце, при каких-то космических противостояниях. Я уж не знаю там каких. Она эту механику знала. Лучшие педагоги консерватории пытались сдвинуть его с мертвой точки в такие минуты. Но если это связало с Космосом — Сизифов труд. А в остальное время он пел хорошо. Когда он занимался в классе, на него сбегались слушать все. А вообще он был человек, про которого говорят — «тихий Вася» — скромный, интеллигентный, живший в своем внутреннем мире. У него, как и у Ивушки, взгляд был чуть направлен в себя.
Подошел, не здороваясь, сказал:
— Васька-то стал лауреатом Всесоюзного конкурса вокалистов.
— Васька?
— Да. Приглашают в турне по Скандинавским странам.
— Ты смотри, вот счастливчик!
Василий Сорокин когда-то начинал вместе с нами в самодеятельности, но успел уже закончить три курса консерватории по классу вокала.
— Ну, а как ты? Что?
Он заважничал, повернулся к нам боком. Оглядывая проходящих девушек, стал говорить громко, на публику:
— Ты знаешь, мы сейчас в консерватории готовим несколько сцен из «Аскольдовой могилы». Там форшлаг один трудный.
Он открыл рот, и проспект содрогнулся. Люди стали оглядываться.
С ума сошел. Так зареветь!
— Ну как? — спросил он.
— Здорово! — смеялся я от души, вспоминая свой «Белеет парус одинокий». Просмеявшись, спросил:
— Эта «могила» у нас была?
— Да, ее привозили москвичи. Ну, пока!
Он сказал, что хотел. Остальное его не интересовало. А я надеялся услыхать что-то о Наде. Генка усмехнулся.
— Счастливый человек! Гаркнул и по-хрену.
Но он словно услышал нас. Пройдя несколько метров, обернулся.
— Да, как там Надя? Давно уж не видел ее.
— Представь, ей уже лучше.
— Да? Ну, передавай ей привет. Я все собираюсь к ней и не могу собраться.
— Ты знаешь, она все это время ждет тебя и не может дождаться.
Он как-то странно посмотрел на меня, помялся.
— Понимаешь, все время занят. Выше крыши. Скажи ей – я непременно зайду как-нибудь.
— В этом она никогда не сомневалась.
И мы расстались.
Не хотелось бы описывать хождение по магазинам. Утомительно и скучное это дело. Как только женщины любят подобное? Но я первый и последний раз в своей молодости покупал для себя красивые вещи. (Зачем они в старости?) И это стоит в моей жизни отдельным знаком, потому что когда ты молод, спортивно сложен, выше среднего роста, обладаешь легкой поступью, ловкими движениями, элегантные вещи очень подчеркивают это. До этого я носил простую одежду: чистый пиджачок, брюки к нему другого цвета, пару белых рубашек на выход и все. Но был независим, в меру нахален, мог поболтать на любую тему, включая и ту, о которой не имел ни малейшего представления. И женщины вниманием своим не обходили меня стороной. Куда бы я ни приходил – мне улыбались. (Это самое дорогое воспоминание о моей молодости). И казалось, красивые вещи меня не трогают. Но когда я приобрел их – это было совсем другое дело. К ним придавалась еще щегольская гордость, присущая только молодости.
В поисках красивых вещей мы объездили с Генкой все магазины с той и другой стороны Оби. Несколько раз подкреплялись в забегаловках, чтобы совсем не скиснуть. Первое, что мы купили – демисезонное пальто-реглан: легкое, ворсистое, теплое, из драп-велюра, благородно-серого цвета, китайский плащ светло-желтый, приглушенно-кремовый. Тогда Мао Дзе Дун присылал нам за истребители все лучшее, что было у них. Сами того не носили. В другом магазине зав отделом была знакомая по театру. И из-за прилавка были извлечены два прекрасных гдровских джемпера и пушистый свитер. Тут же куплены шесть вьетнамских рубашек цвета болотной лилии. И за все отвечали наше вооружение, наши станки, наше сало с мясом, пшеница и другие продукты. Купили в третьем месте пару спортивных костюмов, пару брюк для повседневной носки, зимнюю обувь, туфли для театра и всякую всячину. Только хорошего костюма не нашли. На прилавках лежала «массовка». Зашли в центральное ателье, где шили для наших «вождей». Нас встретил главный модельер – сероглазая женщина, лет под тридцать, с величественной фигурой. Мы познакомились с ней на новогоднем вечере в горисполкоме в спонтанно организованной компании. Она была с каким-то партийным деятелем, чуть лысоватым, но ловким, с душевно-вкрадчивыми словами. Ухажер на все сто, хоть и не первой свежести.
Поздоровались. Я выложил цель нашего визита.
— Зачем заказывать? Он есть. Готовый, с выставки. И по-моему, тебе подойдет.
Костюм был темный, невнятно тронутый зеленью. Я бы назвал «весенняя зелень в ночи». Однобортный, на одной пуговице, чуть укороченный зауженный рукав, при котором полоска манжеты рубашки слегка выглядывает. Шик — по нашим временам.
Она долго разглаживала на мне его.
— Он в тебя как влитый. Как, Гена?
Гена, склонный ко всякого рода противоречиям, сказал:
— Замечательно.
Его хотели купить прямо на выставке, но я не разрешила, — улыбалась она. — Для тебя берегла.
— Огромное спасибо! Ты всегда была очень любезна.
— Послезавтра день рождение моей сестры. Ты можешь показаться в нем. И ты Гена приходи.
Я сказал:
— С удовольствием. Но я готовлю для себя гнездышко, снимая полдома. Ремонт, побелка, покраска — такое условие съема. Через неделю-две приглашаю тебя на новоселье. Придешь?
— Но если ты приглашаешь серьезно, то приду.
Когда вышли, Генка возмутился:
— Ну зачем надо было отказываться от дармовой выпивки? У тебя не только полдома, но и ползабора нет. Все «горячий» запас готовишь. Мало у тебя его.
— Ладно, Гена. Ты знаешь мою привычку никому не отказывать. Тем более она чем-то мне нравится. Придет время — встретимся.
К вечеру, когда мы уже садились в такси у Центрального гастронома, мимо нас прошла маленькая, тихая женщина с большими лучистыми глазами — немой укор мне на всю жизнь. Она шла с каким-то мужчиной, опустив глаза в землю, и прошла мимо нас. Генка вопросительно смотрел на меня.
— Поехали, поехали, — сказал я.
