Их соперничество было легендой, столь же древней и незыблемой, как гранитные плиты на набережной города, где они выросли. Артур и Лео. Два миллиардера, два титана индустрии, двое мальчишек, которые когда-то делили один велосипед и одну мечту — забраться как можно выше. Теперь они делили финансовые рынки и обложки
Forbes, но песочница, по сути, осталась прежней.
Спор родился за бокалом тридцатилетнего виски в кабинете Артура, из окна которого был виден весь город, утопающий в свете.
— Ты никогда не понимал риска, Лео, — сказал Артур, вращая хрустальный бокал. — Ты покупаешь готовое. Якоря, а не паруса. Илон Маск — твой кумир? Это не полет, это аутсорсинг.
— А твой кумир — Икар? — усмехнулся Лео. Его спокойствие всегда выводило Артура из себя. — Сжечь восковые крылья дорого, но скучно. Эффектно, но глупо.
И тогда Артур, сжигаемый давней обидой, хлопнул ладонью по столешнице из цельного дуба.
— Пари. Я построю космический корабль. Свой. С нуля. Моя команда, мой дизайн. И полечу на нем сам. На орбиту. За три месяца.
Лео замер. Его насмешливая маска на мгновение сползла, обнажив что-то тревожное, почти паническое.
— Это самоубийство. Ты сгоришь в атмосфере, как тот самый Икар.
— Боишься проиграть? — язвительно спросил Артур.
— Боюсь, что мне будет не с кем пить виски, — отрезал Лео, но взгляд его уперся в пол. Спор есть спор.
Три месяца верфь кипела, как улей. Артур вложил в проект «Орфей» всё: деньги, связи, свою одержимость. Корабль собирали, игнорируя половину протоколов безопасности. Он был красив, как акула — стремительный, блестящий, смертельно опасный.
В день запуска Лео стоял в центре управления, сжав кулаки. «Орфей» был серебряной стрелой, направленной в небо.
— Артур, не надо, — его голос срывался. — Корабль не испытан.
— Ты хочешь сказать, что я проиграл? — из динамика донесся веселый голос Артура.
— Черт с ним, с пари! — взорвался Лео. — Это не игра!
Но это была игра. Единственная игра, которую они знали.
С ревом, разорвавшим небо, «Орфей» ушел вверх. Лео смотрел, как исчезает огненный хвост, и почувствовал леденящий ужас одиночества.
И вот — тишина. И восторженный голос Артура прервал ее:
— Лео… ты не представляешь… Это… забвение.
Артур парил в невесомости, прижавшись лбом к иллюминатору. Земля плыла внизу, немыслимая, хрупкая. Все их споры, состояния — все это сжалось до размера пылинки. Это был тот самый восторг, ради которого все затевалось.
— Похоже, твой Икар все-таки допрыгнул до солнца, — раздался в наушниках голос Артура. Он звучал спокойно, почти умиротворенно.
И в этот миг гармонию разорвал резкий щелчок. Замигал красный аварийный сигнал.
— Что это? — выдавил Лео, вжимаясь в кресло.
— Ничего страшного, — отозвался Артур, но в его голосе уже появилась металлическая нотка. — Отказ системы стабилизации. Похоже, мы кое-что не дотянули.
Связь на мгновение пропала, заглушенная шипением статики. Когда голос Артура вернулся, в нем не было ни паники, ни страха. Была лишь странная, леденящая ясность.
— Лео, слушай. Ты был прав. Это действительно красиво. Жаль, мы не смогли увидеть это вместе.
— Возвращайся! — закричал Лео в микрофон, сжимая его так, что кости белели. — Пробуй аварийный протокол! Делай что угодно!
— Аварийный протокол… не отвечает, — послышались ровные, механические щелчки. — Жизнеобеспечение на минимуме. Лео… прости. За все.
Лео не отвечал. Он не мог издать ни звука. Он сидел, прикованный к креслу, и молча слушал предсмертную исповедь своего друга, а по его лицу, не встречая препятствий, ручьем текли слезы. Он чувствовал, как каждый мускул Артура напряжен в борьбе с неизбежным, и эта тишина с его стороны была единственным, что он мог ему дать — не мешать последним мгновениям величия.
Артур понял все. Он не вернется. Спор был окончен. Обреченность подарила ему странное спокойствие. Он надел скафандр и, отстрелив шлюз, шагнул в бездну.
Оттолкнувшись от мертвого корабля, он начал медленно отдаляться.
«Время, — подумал Артур. — Мы тратим его, как мелкую монету, на ненужные разговоры, на злобу. Мы думаем, что время — это река. Но нет. Время — это мы сами. Мы — это корабли, плывущие по абсолютной пустоте вечности».
«Иногда время — это пуля. Быстрая, точная. Как эти три месяца на постройку корабля. А иногда… иногда время — это медицинский скальпель. Медленный, хирургически точный. Он отсекает от тебя кусочки годами: веру, нежность, дружбу. Ты даже не замечаешь кровотечения, пока не останешься пустым».
Он смотрел на Землю, на тот крошечный огонек, который был его городом. Последнее, что он увидел, — была тень терминатора, линии дня и ночи. Граница света и тьмы. Время, воплощенное в гигантском масштабе.
Лео наблюдал за катастрофой с Земли. Он слышал последний вздох Артура, переходящий в шипение разорванной связи. Он выиграл пари. И проиграл все.
С тех пор прошло много лет. Один раз в году, в ту самую ночь, Лео поднимался в свою обсерваторию. Он ставил на стол два бокала — хрустальных, точно такие же, как в ночь их рокового спора. Наливал в них виски, возрастом с их дружбу. Молча поднимал свой бокал.
И ждал.
И вот, в точности по расчетам, на фоне бесчисленных звезд появлялся он. Едва заметный силуэт. Скелет в скафандре, вечный космонавт.
Лео стоял, приникнув к окуляру, и в тот миг, когда бледный призрак проплывал через центр линзы, он делал глоток. Горький, как пепел. Он пил за друга. За их искалеченное детство. За все несказанные слова, которые навсегда застыли в ледяном вакууме.
Это был самый дорогой урок. Мерцающая в черной пустоте кость была напоминанием.
О том, что время было не рекой. Оно было пулей, которая уже попала в него и теперь медленно, словно скальпель, вырезала из него все живое, оставляя лишь холодную оболочку, обреченную смотреть в небо и ждать своего единственного, вечного посетителя, чтобы в очередной раз поднять бокал в безмолвном, одиноком тосте.