Компас моей тишины вел меня к морю. После ритмичного, почти механического гула Заволжска зов был иным — протяжным, соленым, полным бесконечной тоски. Он привел меня к маяку на Оскольском мысу. Белая, облупленная свеча, вонзившаяся в свинцовое небо. Маяк погас десять лет назад, но его молчание было оглушительным.
Местные в портовой кафешке говорили о маяке с суеверной опаской.
— Там парень один живет, Матвей. Рыбачил, да с приходом тех… инвесторов, с ним стряслось.
— Что стряслось?
— Слушать стал. Все ему чудится в ветре. Голоса. То старуха Наталья, смотрительница, что померла, то какие-то голландцы с парусников. Бредит.
Я нашла его не в башне, а на скалах под ней. Молодой, крепкий парень, но с глазами затравленного зверя. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в пустоту, а ветер трепал его волосы.
— Уходите, — прохрипел он, не глядя на меня. — Опять пришли. В костюмах. Сухие, как щепки. Глаза пустые.
Эхорезцы. Они уже были здесь. Искали слабое место. И нашли его — не место, а человека.
— Я не из них, Матвей. Я, как и ты, слышу.
Он резко повернулся. В его взгляде была надежда и безумие.
— Ты… ты тоже? Ты слышишь их? Старуху Наталью? Она… она рассказывает о кораблях, что разбились у мыса… Капитан Ван Дерден плачет о своей невесте… — Его речь была сбивчивой, потоком сознания, в котором тонул его разум.
Я села рядом. Не говорила ничего. Просто позволила тишине «Зодиака» и ритму «Эталона» выйти наружу — не напором, а мягким свечением. Я стала якорем в бушующем море его сознания.
— Они не призраки, Матвей, — сказала я тихо. — Ты — библиотекарь. А ветер — это голос твоей библиотеки. Ты унаследовал ее от старухи Натальи. Ты хранишь не голоса, а истории. Саги о море.
Он смотрел на меня, и безумие в его глазах понемногу отступало, уступая место изумлению. Я объяснила ему о тишине, что впитывает звуки. О том, что маяк десятилетиями был ухом, слушающим океан. И все, что он слышал — крики чаек, скрип снастей, предсмертные молитвы моряков, песни старухи Натальи — все это стало его фондами.
— Но их слишком много… Я тону…
— Ты не тонешь. Ты пытаешься слушать все сразу. Ты должен научиться читать. По полкам. По главам.
В тот вечер я стала его учителем. Мы сидели в комнате смотрителя, а за стенами выл шторм. Я учила его не бороться с океаном звуков, а пропускать его через себя, как сито. Найти нужную историю. Каталогизировать.
— Они хотят сделать здесь отель, — прошептал Матвей, обретая ясность. — «Маяк Небо». Стереть все. Оставить только стены.
— Они не смогут, — сказала я. — Потому что сегодня ночью мы дадим наш сеанс.
План был прост и дерзок. «Эхорезцы» ждали, когда Матвей окончательно сломается. Они не ждали контрнаступления.
Ночью, когда шторм достиг пика, мы поднялись на самую вершину маяка. Ветер выл, как обезумевший монстр. Матвей стоял, закрыв глаза, его лицо было сосредоточено. Он больше не был жертвой. Он был дирижером.
— Сейчас, — сказала я.
Он глубоко вдохнул и… прислушался. Но не ко всему ветру, а к одному-единственному голосу. К голосу старухи Натальи, рассказывающей о корабле «Святая Мария», который сто лет назад нашел здесь спасение.
И тогда произошло чудо. Ветер не стих. Но из его воя выделился чистый, ясный голос. Тихий, но долетающий до самого горизонта. Он рассказывал историю о надежде. Голос старухи Натальи поплыл над волнами, и рыбаки в порту позднее клялись, что слышали его сквозь шум шторма. Он вселял не страх, а странное спокойствие.
Мы смотрели, как бесформенные тени «Эхорезцов» на берегу метались и таяли, не в силах вынести чистоту этой истории. Они пожирали тишину, но были бессильны против осмысленной, живой речи, рожденной из тишины же.
Когда голос смолк, Матвей стоял, опершись о перила, и тихо плакал. Но это были слезы облегчения. Безумие отступило.
— Я… библиотекарь, — сказал он, вытирая лицо.
— Да, — улыбнулась я. — И твоя библиотека только что спасла себя сама.
На следующее утро «инвесторы» исчезли. А в порту и по всему городку люди говорили об удивительном случае. Не столько о голосе в шторме, сколько о странном чувстве, которое их охватило. О четком понимании, что маяк — это не просто кирпичи и бетон. Что это — живой свидетель, хранитель сотен судеб и тысяч историй. Что, стирая такие места, люди лишают себя не старых стен, а своей собственной памяти, прерывая связь времен, ради которой и стоит жить.
Стали раздаваться голоса о том, чтобы не продавать маяк, а восстановить его, сделать музеем. Память, едва не утраченная, зазвучала в сердцах людей с новой силой.
А Матвей собрал свой нехитрый скарб. Он смотрел на меня не потерянным мальчишкой, а уверенным в себе мужчиной.
— Я иду с тобой, — заявил он. Это был не вопрос.
Я кивнула. Теперь нас было двое. Компас внутри меня повернулся снова. На этот раз его стрелка, дрогнув, указала в сторону большого города. На место, где тишина была не воспоминанием, а болью. Фантомной болью от ампутированной памяти.
Нам предстояло найти того, кто слышит звук пустоты.