Компас вел нас в шумное сердце большого города, туда, где память стирается быстрее всего. Стрелка моей внутренней тишины, обогащенная ритмом Заволжска и голосом Оскольского мыса, дрожала, указывая не на здание, а на… ничто. На многозубое чудовище из стекла и бетона — торговый центр «Мегаполис».
Матвей, мой новый спутник, смотрел на это нагромождение с оторопью.
— Здесь? Но здесь же одна суета. Какая тут может быть тишина?
— Не тишина, — поправила я, прислушиваясь к ноющему сигналу внутри. — Боль. Фантомная боль.
Легенду мы узнали быстро. Пятнадцать лет назад на этом месте стоял «Эклипс» — легендарный джаз-клуб. Место силы для нескольких поколений музыкантов. Его снесли почти ночью, под аплодисменты инвесторов. Теперь здесь продавали кроссовки и кофе с собой.
Нашим «хранителем» оказалась девушка. Лера. Диджей, жившая в соседней высотке. Мы нашли ее по наводке бариста из кофейни на первом этаже «Мегаполиса»: «Да, есть такая. Чудачка. Говорит, что у нее из головы не выходит какой-то бас. Ходит к психологу».
Лера открыла дверь с красными от бессонницы глазами.
— Если вы из управляющей компании, я уже говорила — я не шумлю! Это он шумит! — она говорила очень громко, зажимая уши ладонями.
В ее крошечной квартире пахло стрессом и кофе. Она была не хранителем, а жертвой. Призрак «Эклипса», не найдя пристанища, нашел ее — чувствительную, словно антенна, душу — и мучил ее, выдавливая из реальности.
— Он всегда один и тот же… этот контрабас… — она рыдала, уткнувшись лицом в подушки. — Одна и та же нота… глубокая, как пустота… Она сводит меня с ума! Я не могу работать, я не могу спать!
Матвей смотрел на нее с понимающей болью — он сам недавно был на ее месте. Я села рядом и положила руку ей на плечо, позволив тишине внутри меня мягко окутать ее.
— Это не ты сходишь с ума, Лера. Это место кричит через тебя. Его убили, не дав сказать последнее «до свидания». И теперь его душа, его звук, не находит покоя. Он стал фантомной болью.
Мы объяснили ей, кто мы такие. О маяке. О заводе. О том, что некоторые тишины слишком сильны, чтобы просто исчезнуть. И если у них нет хранителя, они становятся раной в реальности.
— Что мне делать? — прошептала она, в ее глазах появилась слабая надежда.
— Мы не будем его сохранять, — сказала я твердо. — Его уже нет. Мы должны его отпустить. Провести отпевание.
Наш план был рискованным. Мы должны были спуститься в подземную парковку торгового центра — единственное место, что осталось от фундамента «Эклипса». И сыграть для призрака последний набор.
Ночью, в служебном лифте, мы спустились в бетонный ад. Воздух гудел от вентиляторов и пах бензином. Но под этим гулом я чувствовала ту самую, одинокую ноту контрабаса — звук пустоты, звук небытия.
Лера дрожала. Матвей взял ее за руку.
— Сосредоточься, — сказал он. — Это не твой враг. Это твой пациент. Ему больно. Ты должна его успокоить.
Она кивнула, закрыла глаза. Я стала якорем, излучая тишину «Зодиака» как щит. Матвей — ритмом «Эталона» создавал структуру, опору. А Лера… Лера должна была стать голосом.
Она достала из кармана маленький, старый MP3-плеер — реликвию эпохи «Эклипса». Она нашла запись. Тот самый последний джем-сейшн в клубе. И включила ее.
Из хлипкого динамика полилась хриплая, живая музыка. Саксофон, пианино… и тот самый, глубокий, бархатный голос контрабаса. Но не одинокая нота — а живая, полнокровная партия в оркестре.
И случилось невероятное. Одинокая, больная нота фантома начала вибрировать, отзываться. Она искала свою мелодию. Лера стояла, слезы текли по ее лицу, и она шептала:
— Иди… все хорошо… ты был прекрасен… иди…
Музыка с плеера сливалась с фантомным звуком, заполняя его, исцеляя. Мы видели, как воздух в углу парковки задрожал и стал медленно рассеиваться, словно туман на утреннем солнце. Последняя нота контрабаса прозвучала мощно, чисто и… завершенно. И смолкла. Навсегда.
Лера открыла глаза. В них не было больше боли. Была тихая, светлая печаль.
— Он ушел, — выдохнула она.
На следующий день Лера пришла к нам в гостиницу. Она выглядела другим человеком — спокойным, собранным.
— Я не хочу, чтобы другие проходили через это, — заявила она. — Я хочу помогать. Хочу научиться слышать не только боль, научиться слышать саму тишину.
Теперь нас было трое. Библиотекарь, Дирижер и… Целитель. Наше братство росло.
А компас в моей груди повернулся снова. На этот раз все его стрелки — и звездные, и ритмичные, и морские — дрогнули и выстроились в одну линию, указав в сторону старой горной обсерватории. Они вели нас к месту, где начиналась не просто тишина, а сама Паутина. К Главному Узлу.
Мы понимали — наш последний сеанс будет не для спасения одного места. Он будет для спасения самой памяти.