Тишина, которую я носила в себе, вела меня. Она была не просто памятью, а компасом, стрелка которого дрожала, улавливая родственные вибрации в мире шума. Она привела меня в Заволжск — город, застывший в янтаре советской эпохи. Его главное сердце, гигантский часовой завод «Эталон», должно было остановиться навсегда через неделю.
Моим проводником был молодой чиновник из мэрии, пахнущий дешевым парфюмом и скукой.
— Ничего ценного, — бубнил он, проводя меня по пустым цехам. — Оборудование раскуплено на металлолом, стены скоро пойдут под снос. Ваша отчетность — чистая формальность.
Я не слушала его. Я слушала завод. И он звучал. Не гулом машин, а сбивчивым, аритмичным стуком — точь-в-точь как сердце старого человека перед концом. Это была не мелодия, а предсмертный хрип. Но под ним, глубоко в подвалах, я чувствовала скрытый, четкий ритм. Твердый, как удар метронома, и бесконечно одинокий.
Чиновник, наконец, оставил меня одну в лабиринте опустевших цехов. Пыль висела в лучах света из выбитых окон, как застывшее время. И тогда я пошла на зов — вниз, по скрипучей лестнице, в подвальное помещение, похожее на склеп.
Там, в луче света от единственной лампочки, сидел он. Щупленький старик с лицом, испещренным морщинами-шестеренками. Он не смотрел на меня. Его пальцы, тонкие и живые, бесшумно барабанили по верстаку, в такт тому самому скрытому ритму. На стене висели десятки циферблатов — от маленьких карманных часов до огромного, в рост человека, маятникового механизма. Все они показывали разное время.
— Лев Матвеевич из планетария передал вам привет, — сказала я тихо.
Его пальцы замерли. Он медленно поднял на меня глаза. Они были не выцветшими, а наоборот, пронзительно ясными, точно отполированными временем.
— Его тишина… в вас, — его голос был скрипучим, как несмазанная шестеренка. — Я чувствую. Вы пришли проводить меня?
— Я пришла понять, — шагнув к старику ближе. — Что вы храните? Здесь нет воспоминаний о людях. Здесь другой звук.
— Воспоминания — это для сантиментов, — фыркнул он. — Я храню Ритм. Эталонный ход. Тысячи станков, миллионы ударов молотков. Они вбивали его в стены шестьдесят лет. Здесь было самое точное время в Союзе. Не по атомным часам, а по биению сердец.
Он назвался Степаном Игнатьевичем. Последним часовщиком. Он жил здесь, в подвале, десятилетиями, после того как завод начал умирать. Он следил, чтобы Ритм не сбился.
— Но его хотят прервать, — сказала я. — Снос…
— Они не просто сносят стены! — впервые в его голосе прорвалась страсть. — Они хотят убить само Время в этом месте! Сделать его плоским, пустым. Чтобы никто и никогда не вспомнил, что можно жить в такт, а не вразнобой!
И тут я их почувствовала. Эхорезцы. Не людей, а пустоту, пожирающую звук. Холодные пятна в акустическом поле завода. Они уже были здесь, на верхних этажах, методично вырезая память места, как раковую опухоль.
— Они пришли, — прошептала я.
Степан Игнатьевич не испугался. Он гордо выпрямился.
— Значит, пора. Последний сеанс.
Он повел меня к главному маятнику. Его план был безумен и гениален. Он не собирался защищаться. Он собирался дать последний бой.
— Они питаются тишиной? Пусть подавятся нашим шумом!
Мы поднялись в главный цех. «Эхорезцы» были похожи на дрожащее марево в воздухе, они приближались, и от них исходила волна гнетущей, абсолютной немоты. Степан Игнатьевич подошел к старому пульту управления.
— Я дам им не хаос. Я дам им Идеальный Порядок. Симфонию тысячи часов.
Он рванул рычаг.
И завод ожил. Не к жизни производства, а к жизни прощания. Со всех концов цеха, с этажей, из подвалов донеслось тиканье. Сотни, тысячи часов, которые Степан все эти годы чистил и заводил. Карманные, настенные, башенные. Сначала это был разрозненный стук, но потом, под неслышимую дирижерскую палочку старика, он слился в один оглушительный, абсолютно ритмичный гул. ТИК-ТАК. ТИК-ТАК.
Это был звук такой мощи и чистоты, что он стал почти материальным. Степан Игнатьевич стоял в эпицентре, его глаза горели. Он был не стариком, он был дирижером, повелителем времени.
«Эхорезцы» остановились. Их бесформенные тела затрепетали и начали рассыпаться, не в силах переварить эту лавину идеального ритма. Они гибли, как вампиры от солнечного света.
Я смотрела на Степана и видела, как он угасает вместе с ними. Он отдавал свой Ритм, свою душу, в этот последний аккорд. Когда тиканье начало стихать, он медленно опустился на колени, а потом замер, уронив голову на грудь. Его рука все еще лежала на рычаге.
Тишина, которая наступила, была уже иной. Она не была мертвой. Она была исполненной. Ритм не умер — он ушел в стены, в землю, в самое небо над Заволжском.
Я подошла к телу Хранителя. На его лице застыла не боль, а умиротворение. Он выполнил свою работу.
А на всех циферблатах города, как потом писали в газетах, в ту ночь ровно на пять минут остановились стрелки. И люди, вышедшие на улицы, говорили, что в этой внезапной тишине они слышали ровный, уверенный стук одного большого сердца.
Я положила руку на остывающее плечо Степана. Теперь его ритм был и в моей тишине. Я была уже не одной. Я была братством.
И компас внутри меня повернулся, указывая на новый зов. На этот раз — к морю.