Всем привет, друзья!
Валентин Николаевич Шапошников обладал несомненным литературным даром. Его воспоминания о войне и непростой послевоенной жизни ветеранов охотно публиковали центральные издания — «Правда», «Советская Россия», «Звезда».
На фронт он попал в конце 1942 года восемнадцатилетним юношей и прошёл всю войну, вернувшись капитаном, кавалером четырёх боевых орденов. И сегодня мы предлагаем вам рассказ, составленный по воспоминаниям этого удивительного человека.
Политруки объясняли: "Миус-фронт", как его называли немцы, — мощно укреплённая полоса обороны на реке Миус. Шестая гитлеровская армия получила приказ держать этот рубеж любой ценой, потому что считали — судьба Донбасса решится именно здесь.
В минуты затишья мы листали фронтовые газеты, писали домой, играли в шашки, шутили и подпевали гармошке — у нас был настоящий виртуоз-гармонист.
После одного из вечеров ко мне подошёл солдат и спросил: "Товарищ младший лейтенант, как бы вы расправились с Гитлером после Победы?" Я ответил, что привязал бы его на лобном месте на Красной площади. Но у солдата был ещё более зловещий план: заставить фюрера зубрить на древнееврейском "Капитал" Маркса, а если не выучит — избивать его батогами по голой попе на той же площади, пока не запоёт гимн СССР под мотив "Яблочка".
Через полтора месяца, 17 июля, я впервые вступил в бой. После того как комбат дал задание, вечером к нам пришёл комсорг полка, собрал комсомольцев и остальных солдат и объявил: "Рано утром Южный фронт перейдёт в наступление. Немецкая оборона глубоко эшелонирована. После поражения под Сталинградом враг отступать не хочет и будет держаться яростно. Бой предстоит тяжёлый. Батарее вместе с танками и пехотой поручено прорвать эту оборону. Опыт у нас есть."
Главное — сообразительность в бою и взаимопомощь. Как только наша 5-я ударная армия — армия прорыва — проломит оборону, подразделения, что пойдут за ней, получат простор для манёвра и будут гнать противника, пока тот не будет уничтожен. Тогда наша задача будет считаться выполненной. Лично я остаюсь в батарее.
Потом он торжественно вручил комсомольские билеты двум юным бойцам и подошёл ко мне. Представился. Сказал коротко и по делу: знаю, вы комсомолец, это ваш первый бой — держите глаза открытыми, будьте внимательны. Дальше легче. Если позволит обстановка, зайду в ваш взвод.
Наступление началось ночью: мы двинулись за танками 37-го танкового корпуса к исходным позициям. Подъезды к реке были заранее прорыты, переправы подготовлены. Но на подходе нас накрыло артогнём — бронетранспортёры остановились, люди разбежались.
Из тех первых минут под огнём у меня остались не страх, а удивление: всё происходящее казалось нереальным. Я выпрыгнул из машины и побежал к переправе, но новые разрывы и вспышки ослепили. Свист осколков, дым, скрежет — я свалился у гусеницы, лицом в пыль дороги.
Кто-то позвал меня по имени, и я пошёл на голос. Впереди были пехотные окопчики — люди сидели, прижимаясь к земле. Я забрался к ним; вокруг стоны раненых, крики. Семеро вышли из строя, двое были убиты.
++++++++++
Переправившись на правый берег Миуса, мы замаскировали машины и орудия и устроились в ровиках, ожидая поддержки артиллерии и авиации перед началом наступления. Ровно в 3:30, по сигналу красной и зелёной ракеты, с закрытых позиций раздались первые залпы — артиллерия и легендарные "катюши" били по переднему краю немцев. Огонь постепенно раздвигал глубину обороны и подбирался к второй линии. В небе появились наши бомбардировщики и штурмовики Ил-2.
Примерно через полчаса по команде пошли танки, за ними — пехота, а за пехотой бронетранспортёры с пушками. Орудийные расчёты цеплялись за борта бронетранспортёров. Танки шли медленно, останавливаясь на короткие залпы, часто маневрируя: немного назад, затем снова вперёд.
Первую траншею прошли почти без отпора. Остановились и стали рыть окопчики. Вдруг слышу: «Младший лейтенант! Слева, впереди, их пушка бьёт по нашим танкам!» Взглянул в бинокль — сквозь пыль и дым мелькнул огненный язык, тут же раздался выстрел.
В тот момент отцепили орудие. Я отдал команду: «К бою! Взрыватель — осколочный! Беглым — пять снарядов, огонь!» Но не успели зарядить — рядом разорвался снаряд, и были ранены подносчики. После наших залпов заметили, как двое немцев пустились врассыпную. Мы добили их двумя снарядами — для страховки и чтобы чуть разрядиться.
Эта мощная огневая подготовка длилась около часа.
Как я чувствовал себя в это время? Страх был. Очень сильный.
Руки предательски дрожали. Чтобы этого никто не увидел, я всё время что-то делал: сворачивал «козью ножку» и затягивался, прятал ладони в карманы, ломал ветки, пытался пошутить и сам над собой хохотал, вставал во весь рост и заглядывал туда, где летели снаряды. Делал всё, чтобы скрыть от других и от подчинённых свою трусость.
К счастью, никто особо не обратил внимания на дрожь в моих руках. Хотя некоторые мои попытки казаться спокойным всё же бросались в глаза людям опытным.
Когда ту немецкую пушку уничтожили и наступило относительное затишье, ко мне подошёл заряжающий — большой, пузатый ефрейтор с пышными усами по фамилии Митрофаненко. Попросил минутку и сказал:
«Я вот о чём... Может, не стоило сразу лупить по этой пушке? Немцы заметили наше орудие. Может, если доживём до вечера, сменим огневую позицию? Иначе...»
Вдруг он положил руку мне на плечо и произнёс то, чего я совсем не ожидал.
«Сынок, я всё время за тобой слежу. Не выдумывай из себя храброго. Кругом пули и осколки — зачем высовываться, лезть вперёд? Твоя смерть никому не нужна, это легче всего. Все прикрыты бронёй, а ты — нет. Слушай меня как родного: глупо рисковать напрасно.
Прости, что так говорю, но не шали с огнём. Не примеряй на себя роль героя».
Почувствовав моё смущение, он приобнял и добавил: «Нас тут никто не видит и не слышит. Подумай — ты нам нужен живой. И не только здесь».
++++++++++
К полудню, пройдя лишь километров десять, столкнулись с ожесточённым сопротивлением. Немцы ввели в бой авиацию и танки, их артиллерия стала работать активнее. Потери росли, и наступление пришлось приостановить.
Второе орудие нашего взвода попало под прямой удар — снаряд разбил его на месте. Орудийный расчёт понёс тяжёлые потери: были и раненые, и убитые. Скоро над нами появились немецкие бомбардировщики.
Бронетранспортёр того расчёта загорелся — взорвались бензобаки, полетели в воздух ящики с снарядами. От взрывов боеприпасы подпрыгивали и разлетались, как пустые гильзы. В нашем взводе остался лишь один бронетранспортёр с водителем, одно орудие и четыре человека.
Солнце жгло, даже в тени душно. Хочется пить, но воды ни у кого нет. Впереди в лощине стояли два наших танка, там же залегла пехота. Связь с командиром батареи утеряна. Немцы продолжают стрелять, наши танки изредка отвечают. На небольшом пригорке впереди немцы видят наши позиции — поэтому придётся дожидаться темноты, чтобы разобраться, где у них командный пункт.
Когда начало смеркаться, нас нашёл командир взвода управления и передал приказ от командира батареи: стоять на месте. За ночь устроить окопы, и только при попытке контратаки открывать огонь. Также сообщил, где в четыре утра подъедет полевая кухня.
За короткую летнюю ночь похоронили двух товарищей. Успели основательно оборудовать орудийный окоп, выкопать рвы для расчёта и боеприпасов, отогнать бронетранспортёр в балочку чуть сзади и прикопать его.
Раненых и ещё двух убитых, после моей настойчивой просьбы, забрал санитарный инструктор на санитарной машине танкистов, приехавшей за своими пострадавшими.
++++++++++
До полудня следующего дня было спокойно. А потом немецкий танк стал из укрытия бить по нашей позиции. Мы решили не отвечать, надеясь, что он выедет и подставит бок. Так и вышло.
Танк выполз, чуть развернулся и перевёл огонь по укрытию наших машин. Мы ещё немного подождали, и он подошёл на дистанцию прямого выстрела. Командую: "Заряжай!" и пригибаюсь к прицелу. Слышу рядом: "Товарищ младший лейтенант, позволь — у меня больше опыта". Это старшина Миронов, человек с боевым прошлым.
Конечно, я согласился. Очень хотелось, чтобы этот танк "взорвался". Старшина всмотрелся в прицел и сказал: "Беру перекрестие чуть выше. После выстрела заряжай моментально." Я вспомнил, как вчера у меня дрожали руки, и почувствовал облегчение: сегодня этого нет. Приятно осознавать, что выполняешь свою работу. Война — тоже работа, только цена ошибки другая.
Я собрался и постарался максимально сосредоточиться, чтобы не допустить промаха. Мы знали: при прямой наводке, примерно с 800 метров, если не поразить танк с первого или второго выстрела, он сразу же уничтожит наше орудие. Старшина нажал на спуск. Орудие отдало отдачей, гильза выпрыгнула, и я тут же поднёс второй снаряд.
После второго выстрела из танка вырвался густой дым. Мы ударили ещё раз — машина крутанулась на пол-оборота и полностью исчезла в дымовой завесе. Я заорал во всё горло «Урааа!», пошёл от одного бойца к другому, жму руки, кое с кем даже обнялся от радости. Это была моя первая настоящая победа, и я чувствовал её так же остро, как первую любовь — такие вещи не стираются из памяти.
++++++++++
Утром мы заметили на немецкой стороне в кустах пулемётную точку. Очевидно, её поставили ночью и тщательно прикрыли ветками с травой. Но выдало её то, что во время стрельбы ветки подрагивали. Мы ударили по ней пятью осколочными снарядами, и пулемёт замолк навсегда.
Следующие дни враг усилил артналёты. Немецкая авиация тоже работала всё чаще. При одном из обстрелов несколько снарядов легли совсем рядом с нашим ровиком. Всех, кто там сидел, оглушило. У некоторых из ушей и носа пошла кровь, у меня самого на полчаса пропал слух.
Во время другого налёта тяжело задело старшину Миронова. Мы разорвали две рубахи, перевязали огромную рану, из которой наружу выпирали внутренности. Он то терял сознание, то открывал глаза, стонал и всё время просил воды.
К вечеру удалось остановить санитарную машину. Но офицер, ехавший в ней, отказался взять раненого — сказал, что мест нет. Я перехватил вторую, где в кабине сидел медик-офицер. Но и тот резко ответил: «Из какой вы части? У вас своя санчасть, свои машины. Я иду за своими».
В его словах была своя логика, но у нас не было времени ждать. Я вцепился в дверцу и уже не просил, а умолял: раненому срочно нужна помощь, он может умереть в любую минуту. Но офицер оставался холодным. Он потянулся закрыть дверцу, собираясь уехать.
В тот миг, видимо, нервы, измотанные всем пережитым за сутки, не выдержали — и я, сам того не ожидая, разрыдался. Похоже, офицера это тоже застало врасплох. Но он понял, насколько для меня важна эта просьба, и, главное, понял, что речь идёт о жизни человека. Сказал коротко: «Грузи». Увы, спасти не удалось. Спустя примерно месяц пришло извещение из санбата: старшина Миронов умер. Добрая память ему.
++++++++++
Стояла удушливая жара. Воздух был пропитан смрадом гниющих тел и густым, терпким запахом полыни. Примерно через месяц, 18 августа, части Южного фронта под командованием генерала Ф. И. Толбухина перешли в наступление. Прорыв, грамотно организованный, совершили 5-я ударная армия генерала В. Д. Цветкова и 2-я гвардейская армия генерала Г. Ф. Захарова. Под грохот пяти тысяч орудий и миномётов, удары авиации и натиск танков с пехотой немецкая оборона посыпалась.
Когда возвращаюсь мыслями к тем дням, то в памяти всплывают лишь линии рек и названия городов, где враг пытался задержать наше продвижение. Это Кальмиус, Мокрый Еланчик, Сухой Еланчик, Молочная, а также Мелитополь и Никополь, Никопольский плацдарм.
Но война уже перешла в ту стадию, когда немцам успеха нигде не светило. Мы теснили их раз за разом, с яростью и затаённой болью за сожжённую землю, за кровь и слёзы. Мы, ещё совсем недавно зелёные курсанты, успевшие в жизни так мало, вдруг почувствовали, что резко и безвозвратно стали взрослыми.
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!