Мои родители прожили вместе сорок семь лет. Для всех нас, и для меня в первую очередь, их брак был образцом. Отец, Андрей Петрович, — тихий, интеллигентный инженер, который обожал свою жену и меня, свою единственную дочь. Мама, Лидия, — строгая, правильная, настоящая хранительница очага. Она ушла полгода назад, вслед за отцом, который покинул нас двумя годами ранее. И вот я, пятидесятилетняя Нина, осталась одна разбирать их опустевшую квартиру, полную воспоминаний о счастливом детстве.
Я занималась этим не спеша, по выходным. Каждая вещь пробуждала в душе тепло. Вот мамина шкатулка для рукоделия, вот отцовские шахматы с вырезанными вручную фигурками. Я перебирала старые фотографии, и с каждой из них на меня смотрели два любящих друг друга человека. Их история казалась мне простой и ясной, как солнечный день.
Все рухнуло в прошлую субботу. Я решила разобрать массивный отцовский письменный стол, который всегда казался мне неприступной крепостью. Отец был человеком аккуратным, все бумаги лежали в идеальном порядке. Протирая ящики изнутри, я случайно нажала на заднюю стенку одного из них. Что-то щелкнуло. Стенка подалась внутрь, открывая небольшое потайное отделение.
Сердце забилось от предвкушения. Я думала, что найду там какие-нибудь отцовские награды или, может быть, трогательные письма от мамы. Но внутри лежал лишь небольшой, потертый блокнот в кожаном переплете. Дневник. Я открыла первую страницу. Почерк был отцовский, но какой-то другой — молодой, размашистый. И первая же строчка заставила меня замереть: «Сегодня я снова видел Катю. Боже, как я ее люблю. И как я ненавижу себя за то, что должен молчать».
Катю? Мою маму звали Лидия. Катей звали ее младшую сестру. Мою тетю Катю, которая трагически погибла в двадцать лет, упав с обрыва во время загородной прогулки. Это случилось за год до того, как мои родители поженились. Я знала ее только по нескольким старым фотографиям — красивая, смеющаяся девушка с копной светлых волос.
Дрожащими руками я листала страницы. Это был не просто дневник. Это была исповедь. Отец писал о своей тайной, всепоглощающей любви к Кате. Они встречались втайне от всех. Он описывал их свидания, их разговоры, их мечты. Он собирался сделать ей предложение. А моя мама, Лида, в этих записях упоминалась лишь мельком, как «старшая сестра Кати», строгая и скучная.
Я читала и не верила своим глазам. Мой отец, мой тихий, преданный отец, оказывается, был влюблен совсем в другую женщину. А его брак с моей матерью… Что это было? Чувство долга? Жалость? Попытка остаться рядом с семьей, где все напоминало о погибшей возлюбленной?
Я перевернула страницу, и кровь застыла у меня в жилах. Записи возобновились через несколько месяцев после той страшной трагедии.
«Кати больше нет. Мир стал серым. Лида смотрит на меня с такой тоской и сочувствием. Она единственная, с кем я могу говорить о Кате. Она предлагает мне свою дружбу. Но я вижу в ее глазах нечто большее. А я не могу. Мое сердце похоронено там, на дне оврага».
А потом, через год:
«Лида ждет ребенка. Моего ребенка. Это случилось один раз, по глупости, от горя и выпитого вина. Она сказала, что аборт делать не будет. Завтра мы идем подавать заявление. Я должен. Ради ребенка. Ради памяти Кати, ведь это ее сестра. Я стану для Лиды лучшим мужем. Я запру свою любовь глубоко внутри и никогда никому не покажу свою боль. Это мой крест».
Ребенок… Но ведь я — единственный ребенок в семье. И я родилась через два года после их свадьбы. Значит, был еще один? Выкидыш? Я никогда ничего об этом не слышала.
Я дошла до последней записи. Она была сделана через несколько лет после свадьбы, уже моим ровным, взрослым почерком. Видимо, отец достал дневник в последний раз, чтобы поставить точку.
«Прошло пять лет. У нас растет Нина, наша дочь. Я хороший муж и отец. Лида — хорошая жена и мать. Мы живем правильно. Никто никогда не узнает правды. Но есть одна вещь, которая не дает мне спать по ночам. Я часто вспоминаю тот день. Ту прогулку. Мы были втроем: я, Катя и Лида. Я отошел на пару минут к машине за пледом. Когда я вернулся, Катя уже лежала внизу. Лида рыдала на краю обрыва, говорила, что Катя поскользнулась, хотела сорвать цветок. Все поверили. И я поверил. Но иногда я закрываю глаза и вижу выражение лица Лиды в ту первую секунду, когда я подбежал. Это был не испуг. Это был триумф».
Я выронила дневник. Комната поплыла у меня перед глазами. Триумф? Моя мама? Моя строгая, правильная, честная мама? Неужели она могла… Нет, это невозможно! Это просто бред убитого горем человека!
Но я вдруг вспомнила. Вспомнила, как мама никогда не любила говорить о своей сестре. Как на все мои вопросы отвечала сухо: «Это было несчастье. Не береди прошлое». Вспомнила, как отец иногда подолгу смотрел в одну точку с такой невыразимой тоской в глазах, что мне становилось страшно. Я думала, он просто устал.
Я сидела посреди опустевшей квартиры, и вся моя жизнь, все сорок семь лет их «идеального» брака рассыпались в прах. Кто они были, мои родители? Тихий, благородный страдалец, который всю жизнь прожил с подозрением, что его любимую убила собственная сестра? И строгая, добропорядочная женщина, которая, возможно, совершила страшный грех, чтобы получить мужчину, которого любила?
Я не знаю ответа. И уже никогда не узнаю. Дневник лежит передо мной на столе, как приговор. И теперь я не знаю, кто из моих родителей был жертвой, а кто — монстром.
А как вы думаете, стоит ли знать такую страшную правду о своих близких? Или лучше жить в неведении, сохраняя в сердце светлый образ? Поделитесь своим мнением в комментариях.