На Пречистенке, меж серых домов с облупленными стенами, в морозный январский вечер доктор Илья Евгеньевич Третьяков — человек прямой, принципиальный, враг взяток и халтуры — подбирал странный силуэт. Это оказался ворон, чернее ночи, с подбитым крылом и мутным глазом. Птица каркнула сипло, будто жаловалась на весь мир.
— Эка напасть… но пациент есть пациент, — произнёс Илья Евгеньевич, и, не долго думая, сунул ворона в старый саквояж, обычно предназначенный для стетоскопа и пиявок.
Вскоре в его квартире на Арбате, где между книгами по хирургии и портретом Боткина царил беспорядок, начался эксперимент. Донором органов стал опальный журналист Сергей Разумовский, недавно опозоренный за крамольные статьи и пижонство. Разумовский попал в руки врача почти случайно: в редакции ему «помогли» исчезнуть, и органы пригодились науке.
Операция длилась всю ночь. Илья Семёнович, взмокший, сжав челюсти, работал скальпелем с фанатизмом праведника. На рассвете ворон уже не каркал — он дышал ровно, по-человечески. К вечеру же существо поднялось на две ноги. Перед врачом стоял человек с янтарными глазами, в которых таилось птичье любопытство.
— Иннокентий Иннокентьевич… Воронов, — пробормотал Илья, торжественно присвоив имя.
С этого дня у Третьякова появился новый пациент и подопечный. А у государства — новая головная боль.
Чтобы Воронов «вёл себя прилично», к нему приставили сурового милиционера Игоря Грома — широкоплечего, мрачного, привыкшего действовать кулаком, а не словом.
— Предупреждаю, доктор, — сказал Гром, — если ваша птица вздумает шалить, я её обратно в перья превращу.
Жизнь текла странным образом: Илья учил Иннокентия Иннокентьевича говорить вежливо, читать газеты и пользоваться вилкой, а Гром зорко следил, чтобы тот ничего не вытворял на улицах Москвы. Воронов, впрочем, обладал дурным характером — в нём звучали и эхо Разумовского, и крик ворона.
И вот однажды вечером в дверь постучал юноша в потёртом пальто. Это был Дима Дубин из общества охраны птиц. Наивный энтузиаст разносил по квартирам петицию «О защите пернатых от произвола».
— Подпишите, гражданин доктор, — сказал Дубин. — Нельзя же так… птицы страдают…
И в этот миг из комнаты вышел Иннокентий Иннокентьевич. Высокий, с тяжёлым взглядом, голосом сиплым, но членораздельным он произнёс:
— Птицы… страдают?..
Дубин посмотрел — и увидел нечто, что не должно было существовать: ворона в человеческом облике. У юноши закружилась голова, и он с грохотом рухнул на ковёр.
— М-да, — хмыкнул Гром. — Говорил же, доктор, кончится всё дурно.
Третьяков поднял Дубина, брызнул в лицо водой.
— Ну что же, молодой человек, — строго сказал он, — вы первый представитель общества охраны птиц, кто встретил их эволюцию лицом к лицу.
Дубин застонал, открывая глаза, а Воронов тем временем каркнул по-старому, с издёвкой, и рассмеялся сиплым человеческим смехом.
Былла ли Москва 1924 готова ли была к такому чуду? Вряд ли. Но Третьяков был уверен: пока есть пациенты — его долг лечить. Даже если это пациенты с крыльями прошлого и человеческими органами настоящего.