Солнце, ленивое и густое, как ярославский мед, заливало гостиную расплавленным золотом. Пылинки, подсвеченные косыми лучами, танцевали медленный, гипнотический танец в неподвижном летнем воздухе. Людмила сидела в глубоком кресле, глядя на шахматную доску, где застыла сложная позиция из отложенной партии. Цугцванг. Любой ход только ухудшал положение. Она чувствовала это всем своим шестидесятилетним существом – не на доске, а в жизни. Тревога, ставшая ее тенью после развода с Николаем, сегодня сгустилась до физической тошноты.
На полированном столике рядом с доской завибрировал телефон. Имя на экране – «Леонид» – вызвало не радостное предвкушение, а глухое, привычное раздражение, смешанное с жалостью. Она не ответила. Через минуту пришло сообщение: «Людочка, ангел мой, срочно нужно закрыть один гештальт. Не хватает буквально пятнадцати тысяч до утра. Выручишь, сокровище?»
Гештальт. Сокровище. Пятнадцать тысяч. Три кита, на которых держался их трехмесячный роман. Людмила закрыла глаза, отгоняя образ Леонида – его вечно восторженные, чуть влажные глаза, поношенный пиджак, пахнущий чужим табаком, и бесконечные монологи о прорывных стартапах, которым не хватает лишь микроскопических инвестиций.
Как она, Людмила Андреевна, юрист с тридцатилетним стажем, специалист по сложнейшим имущественным спорам, способная по одному неверно поставленному предлогу в договоре учуять мошенничество за версту, могла вляпаться в это? Ответ был прост и унизителен. Одиночество. И Юлия.
Память услужливо подсунула картинку трехмесячной давности. Кафе на набережной Волги, запах цветущих лип и речной прохлады. Юлия, ее подруга со студенческой скамьи, энергично жестикулировала, расписывая достоинства своего дальнего знакомого.
– Люда, он не от мира сего! Поэт, мыслитель! Просто непрактичный, понимаешь? Таким людям нужна муза, опора. А ты после своего Кольки как раз свободна. Он тебя на руках носить будет! Тебе нужно снова почувствовать себя женщиной, а не протоколом о разделе имущества.
Людмила тогда, измотанная бесконечными препирательствами с Николаем из-за дачи под Тутаевом и коллекции старинных монет, слушала и верила. Или хотела верить. Николай, с его приземленной грубостью, с его «Людк, хватит умничать», с его презрением к ее работе, которую он называл «бумажки перебирать», казался полной противоположностью «поэту» Леониду. Она ухватилась за эту возможность, как утопающий за соломинку.
Телефон снова завибрировал. Юлия. «Ты чего Лёню игнорируешь? Он мне уже названивает, волнуется. У вас все в порядке?»
Людмила с силой сжала подлокотники кресла. В порядке. Ничего не было в порядке. Ее жизнь превратилась в скверно написанную пьесу, где она играла роль богатой покровительницы при бездарном актере.
На следующий день в своем небольшом офисе на улице Свободы Людмила погрузилась в работу, пытаясь вытеснить личные проблемы профессиональными. Она вела дело о наследстве старого ярославского купца, чьи потомки передрались из-за особняка в центре города. Все было запутано, полно поддельных завещаний и лжесвидетельств. Людмила часами просиживала над архивными документами, выстраивая хронологию, сопоставляя подписи, ища несостыковки. Это было ее поле, ее стихия. Здесь, в отличие от жизни, все подчинялось логике. В мире законов и параграфов не было места туманным «гештальтам» и сентиментальной чуши.
Она разложила на столе две копии дарственной, написанные якобы с разницей в год. Почерк был почти идентичен, но что-то ее смущало. Она достала лупу. Бумага. Одна была чуть желтее, с едва заметными водяными знаками Гознака восьмидесятых. Другая – белее, современнее. Но главное – чернила. Людмила взяла пинцет и аккуратно подцепила крошечный, осыпавшийся с края документа, кусочек. Завтра же на экспертизу. Она почувствовала азарт охотника, напавшего на след. Вот она, ниточка. Один из наследников, самый тихий и благообразный с виду, оказался фальсификатором. Она почти физически ощутила, как в ее голове выстраивается стратегия для завтрашнего заседания. Шах и мат в три хода.
Вечером, возвращаясь домой, она решила пройтись пешком. Солнце уже садилось за Волгой, окрашивая купола церквей в нежно-розовый. Город жил своей несуетливой жизнью. Пахло пылью и нагретым асфальтом. Навстречу ей попался Леонид. Он не видел ее, увлеченно что-то рассказывая двум подозрительного вида юнцам. Людмила невольно замедлила шаг, прячась за газетным киоском. Леонид размахивал руками, его лицо горело знакомым ей энтузиазмом. Она расслышала обрывки фраз: «…криптовалютная ферма… стопроцентный выхлоп… нужен только начальный капитал…»
Юнцы слушали его с откровенной насмешкой. Один из них лениво сплюнул на тротуар и сказал что-то, отчего Леонид сник, съежился и поплелся прочь, опустив голову. В этот момент он не был ни поэтом, ни мыслителем. Он был просто жалким, потрепанным мужчиной, вызывающим брезгливую жалость. И эта жалость была направлена не только на него, но и на нее саму.
Дома ее ждал сюрприз. В почтовом ящике лежало письмо без обратного адреса. Внутри – ксерокопия долговой расписки. «Я, Леонид Викторович Птицын, обязуюсь вернуть Юлии Игоревне Волковой сумму в размере пятидесяти тысяч рублей…» Дата стояла за неделю до их с Леонидом знакомства.
Мир качнулся. Руки похолодели. Людмила опустилась на банкетку в прихожей, глядя на листок. Все вставало на свои места с безжалостной ясностью. Это была не просто случайность. Это была комбинация. Сложная, многоходовая, но теперь, когда она увидела ключевую фигуру, до смешного простая. Юлия. Ее лучшая подруга.
Внезапно раздался звонок по стационарному телефону, которым она почти не пользовалась. Голос Николая, ее бывшего мужа, прозвучал в трубке неожиданно трезво и буднично.
– Людк, привет. Я тут документы на дачу нашел, которые ты искала. Заеду завтра, завезу. Как ты там?
– Нормально, – механически ответила она.
– Да слышу я, как «нормально». Мне риелтор наш общий звонил. Сказал, ты своего этого… артиста… к нему приводила, просила помочь с кредитом на «бизнес». Люд, ты юрист или где? Ты же его за километр должна была раскусить. Он же классический альфонс, по нему уголовный кодекс плачет.
Слова Николая были грубыми, как всегда, но в них не было злорадства. Была какая-то уставшая констатация факта.
– Не твое дело, – отрезала она, но голос дрогнул.
– Мое, не мое… Просто обидно за тебя. Сорок лет тебя знаю. Ты же умная баба. Не позволяй всяким проходимцам делать из тебя дуру. Все, давай, завтра буду.
Она повесила трубку. «Умная баба». Он не говорил ей этого, кажется, никогда за всю их совместную жизнь. И сейчас это простое, топорное определение ее личности прозвучало как приговор ее нынешнему состоянию.
Она налила себе воды и снова посмотрела на шахматную доску. Цугцванг. Положение, в котором любой ход ведет к проигрышу. Но это в шахматах. А в жизни всегда есть ход, который не виден сразу. Ход, который меняет правила игры. Она взяла телефон и набрала номер Юлии.
– Юль, привет. Можешь сейчас говорить? Мне нужно с тобой встретиться. Срочно.
Они сидели в том же кафе на набережной. Летний вечер был прекрасен. Легкий ветерок доносил с реки прохладу. Официант принес два бокала белого вина.
– Что-то случилось, Людочка? Ты такая бледная, – Юлия с участием заглянула ей в глаза. Ее собственные глаза, голубые, ясные, казались абсолютно искренними.
Людмила сделала глоток вина, собираясь с мыслями. Она решила действовать как на допросе. Спокойно, методично, без эмоций.
– Юля, скажи мне честно. Зачем ты познакомила меня с Леонидом?
Юлия картинно всплеснула руками.
– Люся, что за вопрос? Я же тебе сто раз говорила! Я хотела, чтобы ты была счастлива! Чтобы ты оттаяла после этого своего… – она поморщилась, – Николая.
– Счастлива? – Людмила усмехнулась. – Юля, я юрист. Я привыкла работать с фактами. Факт номер один: Леонид – профессиональный неудачник и мелкий мошенник. Факт номер два: он постоянно тянет из меня деньги. Факт номер три… – она сделала паузу, глядя подруге прямо в глаза, – …он был должен тебе деньги еще до того, как ты нас познакомила.
Юлия замерла. Ее лицо на мгновение утратило свое веселое, участливое выражение, став жестким и чужим. Но она быстро взяла себя в руки.
– Что за ерунда? Откуда ты это взяла? Он тебе наплел? Этому человеку нельзя верить ни единому слову!
Людмила молча достала из сумочки сложенную вчетверо ксерокопию расписки и положила на стол.
Юлия смотрела на бумагу несколько долгих секунд. Выражение ее лица менялось. Пропала игра, исчезла маска заботливой подруги. На Людмилу смотрела незнакомая, злая женщина.
– И что? – наконец сказала она, и ее голос стал ниже и резче. – Ну, должен. Мелочь. Я ему простила. Это не имеет никакого отношения к вам.
– Имеет, – спокойно возразила Людмила. – Ты подсунула мне его. Ты знала, кто он. Ты знала, что он будет делать. Вопрос – зачем? Ты хотела, чтобы он вернул тебе долг из моих денег?
Юлия рассмеялась. Смех был неприятным, лающим.
– Долг? Господи, какая ты наивная, Люда! Да плевать мне на эти копейки!
Она наклонилась вперед, через стол, ее глаза сузились. Солнце садилось, и ее лицо в багровых отсветах заката казалось зловещим.
– Да, я нарочно познакомила тебя с этим неудачником! Чтобы ты от меня отстала!
Слова упали в вечернюю тишину, как камни. Официант, проходивший мимо, обернулся.
Людмила молчала, оглушенная. Она ожидала чего угодно – лжи, изворотливости, обвинений, – но не этой убийственной прямоты.
А Юлия, прорвав плотину, уже не могла остановиться. Ее слова лились ядовитым потоком, в котором смешались годы затаенного раздражения.
– Ты хоть понимаешь, как ты меня достала после своего развода? Каждый день! Твои звонки, твое нытье! «Ой, Коля то, ой, Коля это!» «Ой, я такая одинокая, я никому не нужна!» Ты присосалась ко мне, как пиявка! Я не могла никуда пойти, ничего спланировать, потому что знала – вечером позвонит несчастная Людочка и будет часами грузить меня своими проблемами! У меня своя жизнь есть, понимаешь? Своя!
Она откинулась на спинку стула, тяжело дыша.
– Я увидела этого Лёньку у общих знакомых. Он как раз искал, кому бы на уши присесть. И я подумала – идеальный вариант! Он займет тебя. Будет говорить тебе комплименты, водить в кино за твой счет, высасывать твою энергию. А я наконец-то смогу вздохнуть свободно! Я подарила тебе игрушку, Люда! Чтобы ты играла с ней, а не со мной!
Людмила смотрела на нее и не узнавала. Сорок лет дружбы, совместные поездки в Крым в юности, поддержка во время ее тяжелой болезни, слезы на свадьбе, крестины детей… все это сейчас сжалось, обуглилось и превратилось в горстку пепла от одного этого признания. Она не чувствовала боли. Она не чувствовала обиды. Она чувствовала странное, ледяное освобождение. Как будто хирург сделал точный, болезненный надрез и выпустил весь гной, который отравлял ее организм.
Она медленно поднялась.
– Спасибо, Юля, – сказала она тихо и очень отчетливо. – Спасибо за честность.
Она положила на стол деньги за вино и, не оглядываясь, пошла прочь с набережной, оставляя за спиной ошеломленную подругу и великолепный ярославский закат.
Она шла по улицам, не разбирая дороги. Город шумел, жил своей жизнью, и ей впервые за долгое время не было в нем одиноко. Она была не одинока. Она была свободна. Свободна от иллюзий по поводу Леонида. Свободна от токсичной дружбы с Юлией. Свободна даже от застарелой обиды на Николая, который сегодня, сам того не зная, сказал ей самые нужные слова.
Вернувшись домой, она первым делом удалила из телефона номера Леонида и Юлии. Затем подошла к шахматной доске. Позиция больше не казалась ей безнадежной. Цугцванг – это ловушка для ума, зацикленного на привычных ходах. Иногда нужно просто пожертвовать фигурой, чтобы вскрыть оборону противника и перехватить инициативу. Она протянула руку и сделала ход – не самый очевидный, рискованный, но единственно верный. Ход, который вел к победе.
Утром ее разбудил не будильник, а яркий солнечный свет. Тревоги не было. Была тишина и ясная пустота в голове, готовая заполниться новыми мыслями. Зазвонил телефон. Это был следователь по делу о наследстве.
– Людмила Андреевна, доброе утро. Экспертиза подтвердила ваши догадки. Чернила на второй дарственной – современные, изготовлены не ранее двухтысячного года. Вы были правы. Дело можно закрывать. Поздравляю.
– Спасибо, – ответила она, и впервые за много месяцев улыбнулась искренне.
Раздался звонок в дверь. На пороге стоял Николай. Он выглядел немного неловко, держал в руках папку с документами.
– Вот, – он протянул ей папку. – Все, что ты просила.
– Спасибо, Коля. Зайдешь на чай?
Он удивился. За последние два года их общение сводилось к коротким деловым разговорам.
– Да я как-то…
– Заходи, – повторила она.
Она наливала чай, а он рассматривал шахматную доску.
– Все играешь?
– Играю.
– Помню, как ты меня всегда обыгрывала. Я злился, а ты говорила, что я просто не вижу всю доску целиком. Цепляюсь за одну фигуру.
– Да, – кивнула Людмила. – Так и было.
Они пили чай в тишине. Это не была неловкая тишина. Это была тишина двух людей, которые слишком хорошо знают друг друга, чтобы тратить слова впустую. В этой тишине не было будущего, но в ней было огромное, сорокалетнее прошлое, которое уже не причиняло боли.
Когда Николай ушел, Людмила осталась одна в залитой солнцем гостиной. Она посмотрела в окно, на верхушки деревьев, на синее летнее небо. Жизнь не кончилась. Она просто сделала крутой, неожиданный поворот. Впереди была работа, были книги, был ее город, была Волга. И была шахматная партия, которую она теперь точно знала, как выиграть. Партия, где главной фигурой на доске была она сама. И ход был за ней.