Писк сканера, привычный шелест пакета, равнодушное «карта этого магазина?». Юлия двигалась на автопилоте, отработанном годами. Ее мир сузился до ленты транспортера, пищащего терминала и потока лиц, которые сливались в одно усталое пятно. Сегодняшнее пятно было особенно серым, под стать московскому небу, затянутому плотной, беспросветной пеленой. Лето будто забыло, что оно лето, и нависло над городом тяжелой, влажной духотой.
«С вас тысяча четыреста восемьдесят два рубля», – механически произнесла она.
Женщина напротив, с дорогими часами и лицом, не тронутым ни одной живой эмоцией, протянула хрустящую пятитысячную купюру. Юлия взяла ее, провела под детектором, отсчитала сдачу. Тысяча, две, три. Пятисотка, две по сто, мелочь. Все как всегда. Она уже потянулась к следующему покупателю, когда что-то внутри зацепилось. Не мысль, а скорее тень ощущения. Она бросила быстрый взгляд в кассовый ящик. В ячейке с тысячными купюрами… пусто. Только что ведь было три. Она отдала сдачу. Должно было остаться две.
Она моргнула. Может, показалось? Может, изначально было меньше? Рабочий день подходил к концу, голова гудела. Усталость. Точно, усталость. Она тряхнула головой и улыбнулась следующему покупателю, пожилому мужчине с сеткой картошки.
Смена закончилась. Пересчет кассы. Все сошлось до копейки. Значит, ей просто показалось. Юлия с облегчением выдохнула, переоделась в маленькой каморке, пахнущей пылью и дешевым освежителем воздуха, и вышла на улицу. Душный, влажный воздух тут же облепил кожу. Она достала из сумки кошелек, чтобы проверить деньги на проезд. Старый, потертый, из мягкой кожи – подарок покойного мужа, Виталия. Открыла. И замерла.
В отделении для крупных купюр, где утром лежали две тысячи, отложенные на оплату коммуналки, была только одна.
Холодок, не имеющий ничего общего с погодой, пробежал по спине. Она точно помнила, как утром клала туда две синие бумажки. Она не заходила в магазины. Не делала никаких покупок. Тогда куда? Мысль была настолько дикой и неприятной, что Юлия тут же ее отогнала. Потеряла. Выпала, когда доставала телефон. Да мало ли. Она засунула кошелек поглубже в сумку, стараясь не думать об этом. Неприятно, но не смертельно.
Дома ее встретила тишина. Сын Михаил и его жена Елена еще не вернулись с работы, внучка была у родителей Лены. Юлия прошла в свою комнату, единственное пространство в этой квартире, которое принадлежало только ей. Здесь пахло ее духами и старыми книгами. На стене висела фотография: она и Виталий, молодые, счастливые. Он обнимал ее так крепко, будто хотел удержать навсегда. Не удержал.
Она села на кровать, снова достала кошелек. Тысяча. Одна. Не две. И тут зазвонил телефон. На экране высветилось «Анна Игоревна». Свекровь. Мать Виталия. Сердце ухнуло вниз.
– Слушаю, Анна Игоревна.
– Юля! – голос в трубке был на грани визга, пронзительный и дребезжащий. – Она опять это сделала! Я тебе говорю, она воровка!
Юлия молча прикрыла глаза.
– О ком вы?
– О ком, о ком! О Ленке твоей! О женушке Мишеньки! Я видела, как она утром у тебя в сумке копалась, пока ты в ванной была! Точно видела! Проверяй кошелек! Она украла у тебя деньги, вот увидишь!
Юлия медленно опустила телефон. Слова свекрови, едкие, как кислота, наложились на ее собственное неприятное открытие. Картина сложилась. Ужасная, уродливая, невозможная. Она посмотрела на кошелек в своих руках. Подарок Виталия. И в нем не хватает денег. А его мать кричит в трубку, что невестка – воровка. Мир качнулся.
***
Ужин проходил в гнетущей тишине, которую нарушал только стук вилок о тарелки. Михаил, вернувшийся с работы хмурым, ел быстро, глядя в свою тарелку. Елена двигалась по кухне почти бесшумно, тенью. Она поставила перед Юлией тарелку с гречкой и котлетой, и их глаза на секунду встретились. Юлия увидела в глазах невестки такую затаенную тоску и усталость, что сердце сжалось. У Лены были тонкие, красивые руки, но сейчас они нервно теребили край фартука.
– Спасибо, Леночка, – тихо сказала Юлия.
Елена лишь кивнула и отошла к плите.
Обвинения Анны Игоревны казались здесь, на этой маленькой, залитой теплым светом кухне, абсолютным безумием. Елена? Тихая, скромная Лена, которая краснела, когда ей делали комплимент? Которая штопала Мишины носки и по выходным пекла для всех яблочный пирог? Воровка?
Но тысяча исчезла. Этот факт, твердый и упрямый, сидел занозой в мозгу.
– Как день прошел? – нарушила молчание Юлия, обращаясь к сыну.
– Нормально, – буркнул Михаил, не отрываясь от еды. – Завал. Опять этот проект горит.
– А у тебя, Лен?
– Тоже нормально, – ее голос был едва слышен. – Инвентаризация. Голова кругом.
Юлия смотрела на них. На своего сына, который казался старше своих тридцати, с вечной складкой тревоги между бровей. На его жену, похудевшую, с темными кругами под глазами. Они оба выглядели измотанными. Ипотека, ребенок, работа в Москве, которая высасывала все соки. А тут еще Анна Игоревна со своими звонками. Она звонила не только Юлии. Она звонила и Мише, нашептывая ему гадости про жену.
После ужина, когда Михаил ушел в комнату смотреть телевизор, а Елена мыла посуду, Юлия подошла к ней.
– Леночка, все в порядке? Ты какая-то сама не своя сегодня.
Елена вздрогнула, выронив губку в раковину. Она не повернулась. Юлия видела лишь ее напряженную спину.
– Все нормально, Юлия Витальевна. Просто устала.
– Бабушка опять звонила? – мягко спросила Юлия.
Плечи Елены опустились. Она медленно повернулась. Глаза были красными.
– Звонила. Говорила Мише… что я у вас деньги беру.
Она сказала это шепотом, и в этом шепоте было столько боли и унижения, что Юлии стало физически дурно.
– Лена, это же бред. Ты же знаешь Анну Игоревну. Она после смерти Виталия… немного не в себе. Она всех подозревает.
– Миша ей верит, – выдохнула Елена. – Не то чтобы верит… но сомневается. Я это вижу. Он сегодня спросил меня, не брала ли я у вас из кошелька «на такси».
Комната поплыла перед глазами Юлии. Сын. Ее сын сомневается в своей жене. Из-за ядовитых наветов старой, несчастной женщины. А ведь она сама, Юлия, сегодня утром засомневалась. Всего на миг, но засомневалась. Ей стало стыдно.
– Глупости, – сказала она тверже, чем чувствовала. – Я утром сама в банкомате тысячу сняла, забыла просто. Пойди отдохни. Я сама домою.
Она почти силой выпроводила невестку из кухни. Елена ушла, так и не посмотрев на нее. А Юлия осталась стоять у раковины, слушая, как капает вода. Ложь. Она солгала, чтобы успокоить Лену. Но тысяча все-таки пропала. Откуда-то. Как-то.
Ночью она долго не могла заснуть. Встала, подошла к окну. Внизу тускло светили фонари, отражаясь в мокром асфальте. Москва никогда не спала, но сейчас ее шум казался приглушенным, будто город тоже устал от этой серости и духоты.
Юлия приняла решение. Она не будет слушать свекровь. Она не будет терзать подозрениями Лену. Но и закрывать глаза на происходящее она больше не могла. Она должна была узнать правду. Для себя. Для них всех. Она вернется в свою комнату, откроет кошелек. Тщательно пересчитает все, что там есть. Запишет на листочке. И уберет кошелек в ящик комода. А завтра утром проверит снова. Это была ее проверка. Не Елены. Ее собственная. Проверка на веру в свою семью.
***
Утро началось с привычной суеты. Завтрак на скорую руку, короткие сборы. Юлия действовала как по нотам, но внутри все было натянуто, как струна. Прежде чем выйти из комнаты, она заглянула в ящик комода. Кошелек лежал на месте. Дрожащими пальцами она открыла его. Пересчитала деньги. Сумма совпадала с той, что она записала вчера на клочке бумаги.
Она выдохнула. Легче не стало. Стало только тревожнее. Значит, это был единичный случай? Она потеряла деньги? Или… или вчера кто-то просто не успел залезть в ее сумку?
Телефонный звонок застал ее прямо на рабочем месте, в короткий перерыв между наплывами покупателей. Снова Анна Игоревна.
– Ну что? Ты проверила? – зашипела она в трубку без приветствия. – Я же говорила!
– Анна Игоревна, добрый день. У меня все на месте. Я вас очень прошу, не нужно больше этого. Лена – прекрасная жена и мать.
– Прекрасная! – взвизгнула свекровь. – Да она твоего Мишеньку по миру пустит! Ты слепая! Он из-за нее в долги влезет!
– Какие долги? – не поняла Юлия.
– А такие! Она транжира! Ей все мало! А Мишенька мой добрый, во всем ей потакает! Открой глаза, Юля!
Она бросила трубку. Юлия сидела, оглушенная. Долги? Какие долги? Миша никогда ничего не говорил. Они жили скромно, но не бедствовали.
Вечером, когда она вернулась, ее ждал скандал. Михаил встретил ее в коридоре. Лицо его было искажено гневом.
– Мам, что ты сказала бабушке? Она мне сейчас звонила, кричала, что ты ее не слушаешь и покрываешь Лену!
– Миша, я сказала ей правду. Что она наговаривает на твою жену.
– А может, не наговаривает? – сорвался он.
Юлия замерла.
– Что ты сказал?
– А то! – он понизил голос до злого шепота, оглядываясь на дверь их с Леной комнаты. – У нас деньги пропадают! Мелочи, но постоянно! То из моей куртки, то из копилки дочкиной! Я молчал! Думал, кажется! А теперь вот ты… И бабушка…
Он смотрел на нее затравленно и зло. И в этот момент Юлия поняла, что яд свекрови проник глубоко. Он уже отравил ее сына.
– Мам, тебе пятьдесят три! – продолжал он. – Ты взрослый человек! Почему ты не можешь просто… просто быть повнимательнее? Проследить? Может, Лена не со зла! Может, у нее проблемы… ну, знаешь, как бывает… клептомания…
Юлия слушала его и не узнавала. Это говорил не ее сын. Это говорил страх, сомнения и усталость.
Она ничего не ответила. Молча прошла в свою комнату и закрыла дверь. Сил спорить не было. Было только горькое, ледяное отчаяние. Она посмотрела на свои танцевальные туфли, стоявшие в углу. Старенькие, но любимые. Завтра у нее занятие. Танго. Она не пропускала их ни за что. Это был ее воздух, ее способ дышать, когда казалось, что стены сжимаются.
Она не будет ничего доказывать сыну. Она не будет оправдываться. Она пойдет на свои танцы. А перед этим сделает то, что должна.
На следующий день, перед уходом на работу, Юлия взяла из кошелька купюру в пятьсот рублей. Достала простой карандаш и на светлом поле, рядом с изображением памятника Петру I, поставила крошечную, едва заметную точку. Затем положила купюру в задний карман джинсов, которые Елена вчера постирала и аккуратно сложила на стуле в их общей с Михаилом спальне. Она видела их, когда заходила утром попрощаться. Джинсы лежали сверху стопки. Юлия знала, что вечером Лена будет разбирать белье и уберет их в шкаф. Это была жестокая, уродливая ловушка. И Юлия ненавидела себя за то, что ставит ее. Но другого выхода она не видела.
***
Весь день на работе она была как в тумане. Руки автоматически сканировали товары, отсчитывали сдачу, а мысли были там, дома, в кармане джинсов, где лежала меченая купюра. Она представляла, как Лена берет джинсы, как ее пальцы нащупывают бумажку. Что она сделает? Отдаст? Спросит? Или…
Юлия вернулась домой раньше обычного. У нее было полтора часа до танцев. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. В квартире было тихо. Она заглянула в спальню сына. Джинсы лежали на полке в шкафу. Она дрожащей рукой полезла в задний карман.
Пусто.
Воздух вышел из легких со свистом. Вот и все. Конец. Анна Игоревна была права. Лена. Тихая, несчастная Лена. Зачем? Почему?
Она пошла на кухню, чтобы выпить воды. Елена была там. Она стояла у окна и смотрела на серый двор.
– Юля Витальевна, вы сегодня рано, – сказала она, не оборачиваясь. Голос был ровным.
Юлия не могла говорить. Она просто смотрела на тонкую фигуру невестки, и внутри боролись жалость и отвращение.
И тут зазвонил домофон. Елена вздрогнула и пошла открывать. Через минуту в квартиру вошел Михаил. Он был бледным, еще более осунувшимся, чем обычно.
– Привет, – сказал он, избегая смотреть на мать и жену. Он прошел в комнату, бросил на диван портфель.
Юлия налила себе стакан воды и выпила залпом. Нужно было что-то сказать. Что-то сделать. Но что? Устроить скандал? Вызвать Лену на разговор?
В этот момент Михаил вышел из комнаты. В руках он держал пакет из продуктового.
– Вот, – он протянул его Лене. – Купил твой любимый йогурт. И фрукты.
Елена взяла пакет, заглянула внутрь.
– Спасибо, Миш. Не стоило.
– Стоило, – отрезал он.
Он полез в карман за телефоном, и из того же кармана вместе с телефоном на пол выпала скомканная пятисотрублевая купюра.
Юлия замерла. Она узнала ее. Узнала бы из тысячи. Она видела, как она лежит на полу, рядом с Мишиной ногой.
Михаил наклонился, чтобы поднять ее. Их глаза встретились. Он все понял. В его взгляде промелькнули паника, стыд и отчаянная мольба. Он быстро сунул купюру обратно в карман.
Елена, ничего не заметив, разбирала пакет.
А Юлия стояла и смотрела на своего сына. И мир, который треснул пару дней назад, теперь разлетелся на тысячи осколков. Это был не просто обман. Это была чудовищная подлость. Он не просто брал у нее деньги. Он позволял ей и своей бабке думать на его жену. Он смотрел, как его жена страдает от несправедливых обвинений, и молчал.
Момент истины, которого она так боялась, наступил. Но он оказался совсем не таким, как она ожидала. Поцелуй под снегом из старого фильма, о котором она иногда мечтала, обернулся грязной, скомканной пятисоткой на полу их кухни. Вся ее жизнь, все ее представления о сыне, о правильности, о чести – все это сжалось в одну обжигающую точку боли.
Она молча развернулась и пошла в свою комнату. Схватила сумку с формой для танцев.
– Ты куда? – крикнул ей в спину Михаил.
Она не обернулась.
– У меня танго, – ее голос прозвучал чужим, металлическим.
Она вышла из квартиры, хлопнув дверью.
В зале пахло деревом и канифолью. Приглушенно играла музыка Пьяццоллы – нервная, страстная, разрывающая душу. Ее партнер, пожилой интеллигентный мужчина, уже ждал ее.
– Юлия, вы сегодня какая-то… другая, – сказал он, когда они встали в пару.
Она ничего не ответила. Музыка полилась громче. Он повел. Шаг. Еще шаг. Поворот. Юлия закрыла глаза и отдалась движению. Танец был ее спасением. Здесь не нужно было говорить. Здесь тело говорило за тебя. В каждом резком движении, в каждом напряженном повороте она выплескивала свою боль, свой гнев, свое разочарование. Она танцевала не с партнером. Она танцевала со своей бедой. Она вела в этом танце, и ее невидимый партнер – ее сын – подчинялся, отступал, смотрел на нее с мольбой. А она вела его дальше, к финалу, к точке, где музыка оборвется и нужно будет посмотреть правде в глаза.
Когда музыка стихла, она стояла, тяжело дыша. Партнер смотрел на нее с удивлением и восхищением.
– Это было… сильно, – произнес он.
Юлия кивнула, взяла свои вещи и, не переодеваясь, пошла к выходу. Она знала, что делать.
Она вернулась домой. Михаил и Елена сидели на кухне. Елена плакала. Михаил сидел, обхватив голову руками. Увидев мать, он вскочил.
– Мам…
– Зачем, Миша? – тихо спросила она.
Он молчал.
– Зачем ты это делал? И зачем позволял думать на Лену?
– Я не знаю… – прошептал он. – Я запутался.
Он опустился на стул. И рассказал. Про долги по кредитке, которые он набрал, пытаясь запустить какой-то онлайн-проект. Про то, что проект прогорел. Про то, что он боялся сказать Лене. Боялся показаться неудачником. И он начал брать по мелочи. У матери. У жены из кошелька. Из копилки дочери. Он думал, что быстро все вернет. Но долг только рос. А потом начала звонить бабушка. И это было… удобно. Удобно, что есть на кого свалить. Он ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать.
– Я хотел сегодня все рассказать Лене, – сказал он, глядя на жену. – Я больше так не могу.
Елена смотрела на него широко открытыми, полными слез глазами. В них не было ненависти. Только боль и непонимание.
Юлия подошла к столу. Она посмотрела на сына, потом на невестку. Взяла стул и села напротив них.
– Значит, так, – сказала она ровным, спокойным голосом, в котором не было ни капли прежней растерянности. – Завтра мы вместе идем в банк. Узнаем точную сумму твоего долга. У меня есть кое-какие сбережения. Память от Виталия. Мы закроем твой долг. Но это не подарок. Ты будешь отдавать мне каждый месяц. По частям. Столько, сколько сможешь. А ты, – она повернулась к Лене, – решишь, что делать с этим. С ним. Это ваша семья. Но я не позволю ее разрушить. Ни тебе, ни ему, ни Анне Игоревне.
Она говорила не о деньгах. Она говорила о втором шансе. Не о романтическом, а о самом главном. О шансе остаться семьей.
***
На следующий день, после работы, Юлия набрала номер свекрови.
– Анна Игоревна, – сказала она, не давая той вставить ни слова. – Я вам звоню в последний раз по этому вопросу. В моей семье никто не ворует. Деньги я теряла сама, по своей рассеянности. Если я еще раз услышу от вас хотя бы одно обвинение в адрес Елены или моего сына, вы больше никогда не увидите ни меня, ни свою правнучку. Вы меня поняли?
В трубке повисло ошеломленное молчание. Потом раздался короткий, похожий на всхлип, звук, и гудки.
Юлия положила телефон. Она не чувствовала ни злости, ни триумфа. Только огромную, свинцовую усталость. Она сделала свой выбор. Она солгала, чтобы защитить. Она взяла на себя ответственность за ложь своего сына, чтобы дать ему возможность искупить вину.
Вечером, когда она пришла домой, на кухне пахло яблочным пирогом. Елена хлопотала у плиты. Она обернулась, когда Юлия вошла, и на ее лице была слабая, неуверенная улыбка.
– Садитесь, Юлия Витальевна. Сейчас чай будем пить.
Она не сказала «спасибо». Юлия не сказала «пожалуйста». Они просто сели за стол. Михаил пришел чуть позже. Он молча налил всем чай. Поставил на стол вазочку с вареньем.
Они сидели втроем на маленькой московской кухне. За окном все так же висело серое, равнодушное небо. Ничего, по сути, не изменилось. Долг никуда не делся. Предательство не забылось. Но что-то неуловимо сдвинулось. Исчезла удушающая пелена лжи и подозрений. Воздух стал чище, дышать стало легче.
Юлия посмотрела на своих детей. Истерзанных, напуганных, совершивших ошибки. Но ее. Ее семью. Она отпила горячий, сладкий чай. Это не конец истории. Это только начало. Долгое, трудное, но начало. И впервые за много дней, глядя в окно, она не чувствовала на себе тяжести пасмурного неба. Это была просто погода. А завтра будет новый день.