Выходные дни в нашей деревне, как и в соседних, пахнут рыбой, дымом и смородиновым листом. С утра пораньше Валерий Алладинович, а для всех нас просто дед Валера, брал старый, плетёный в ручную садок, удочки и шёл к переулку, где уже топтался у калитки его вечный напарник по рыбалкам Егор Егорович Егоров.
- Ну что, дружище, - кивал дед Валера, - клевать нынче будет? Я во сне карася видел - жирный, как твоя бабка.
- Чтоб тебе не сглазить, - смеялся Егор Егорович и зажав одну ноздрю большим пальцем, сморкался в малиновый куст. - Пошли, пока ветер не переменился.
Дорога истоптанная годами: шли по рытвинам, по лугу, мимо коровника, через берёзовую посадку. Марьям Афанасьевна - жена деда Валеры, в это время уже разводила огонь в их деревянной баньке из сруба.
Небольшое отступление. Дорогие мои, сразу попрошу поставить лайк статье и подписаться на Подслушано СР. Это нужно для работы канала. Спасибо. Ставьте лайк и продолжаем.
Баня у них особенная была, не новомодная, зато живая: стены тёмные от времени, а смолой пахнет так, будто сосна только вчера упала. Под лавкой стоял таз, на гвоздике висел пучок засушенных веников: берёзовый, терновый, дубовый и один крапивный.
Старики возвращались под вечер, за плечами садок, в глазах приятная усталость. В самый раз в баньку. Они мылись, насвистывая из-под пара: бились веником, хвалили друг друга за улов, спорили, чья удочка счастливее. Потом, завернувшись в старые дырявые полотенца, сидели на лавке под окном и пили чай.
Чай у бабки Марьям всегда был правильный из смородинового листа, кусочков яблок и дольки австралийского лайма.
Часам к семи приходила Ефросинья Егоровна – жена Егора Егоровича. Она открывала калитку с бубликами в руках и узлом белья под мышкой.
- Ну, герои-рыболовы, - журила она, - пропарились? А мы тогда следом с Марьямушкой.
И у бани была жизнь, простая и правильная: сначала мужики, чай, разговор. Потом бабы, их шёпот, их смех, их секреты про огурцы и укроп, про внучек и радикулит.
Так тянулось годами. По субботам у дедовой баньки дымила труба, и этот дым был для всего переулка сигналом: все в порядке, всё как и должно быть.
Новая баня соседа
Как-то у Егора Егоровича приехал сын, важный, городской. Вольдемар походил по огороду, пожурил отца за беспорядок, покачал головой и сказал:
-Пап, ну что это за музей динозавров. Вам надо современную баню на участок. Я поставлю. Чтобы мылись, а не по соседям ходили. Они сейчас даже готовые продаются и сроить не надо.
Через месяц привезли баню на большом грузовике с краном и вырос у Егоровых домик по новейшим технологиям: утеплённый, с окнами в рамках, в предбаннике кафель, полки лакированные, всё вагонкой выложено.
Электрокаменка шипит, термометр всё показывает, полкИ блестят. Вроде и маленькая баня, а уютная, как игрушка. На крыльце коврик с надписью "Добро пожаловать". На стене табличка "Русская банька".
Дед Валера в первый день зашёл посмотреть, постоял у порога, понюхал и сказал:
- Красота! Молодцы вы. Эх, Марьям, пора бы и нашу подлатать. Пол то провалился, да печь давно просилась переложить её.
- Подлатаем, - согласилась бабка. - Только надо кирпич найти, да листы железа… Эх, копеек бы наскрести.
На следующую неделю у дедовой баньки случилась беда - печь старушечья, треснула. Дед Валера, почесав затылок, пошёл к Егору Егоровичу. Как обычно: с улыбкой.
- Слушай, Егорыч, - начал он, - печку чинить надо. Может, мы к вам в баньку на субботу?
Егор Егорович стоял на крыльце новой бани, теребил кепку руками и глядел не в глаза, а куда-то мимо, на их старую яблоню, у которой в этом году яблок не было.
Баня это место личной гигиены
- Валер, - сказал он, - нельзя. Сын… Он… Да и вообще… Баня это место личной гигиены. Мы решили никого не пускать. У вас своя есть. Вот её и подправьте.
- Да что ты, Егор, - бабка Марьям вышла из-за кустов, вытирая руки о фартук. - Мы ж годами…
- Нельзя, - повторил Егор и поднял глаза. Глаза были чужими.
- Но ты-то сам… - начал было дед Валера и осёкся. В дверях показалась белая куртка и тонкие губы: то была жена сына - Кэйт или Катька по-нашему.
- Мы никого не пускаем, - произнесла она так, будто объявляла постановление. - Санитарные нормы. И вообще, сейчас все делят границы личного пространства. Привыкайте, олды.
После того разговора Егор Егорович больше к дедовой бане не заходил. Не садился на лавку, не пил смородиновый чай. Не обсуждал рыбалку. Говорить перестали: перестал кивать с переулка, стал проходить мимо.
Ефросинья Егоровна тоже стала невидимой: если встречалась на тропке, то поворачивала в сторону, будто алкаша заметила.
- До чего ж это… - бабка Марьям сжимала платок. - Как будто мы грязные. Как будто мы им… чужие.
- Ничего, - дед Валера прятал глаза в кружку. - Починим свою.
Чинили, как умели: кирпичи приволокли, печь сложили кое-как, но держалась. Пол подлатали, веников новых навязали. Пар пошёл, да всё равно другой: как будто в самом воздухе поселилась тоска. И ещё обида, от которой глотать трудно.
Новая баня
На третий месяц после того разговора деревню накрыло ненастье: тянулись чёрные тучи, унылая морось облепляла лицо. К вечеру свет мигнул и погас: и у нас, и у них.
У дедовой бани в темноте горела печка, а у Егоровых гордо молчала электрика. В девять вечера дед Валера услышал несмелый стук. Открыл, на пороге Ефросинья, вся скукоженная, как мокрый воробей.
- Валера, дорогой, Алладинович… - шёпотом. - Можно к вам? Мы… Мы парились, Егор пол обливал, а электронасос встал. Вода пропала, а мыло в глазах, и всё… А у меня кости ломит, и сын из города уехал до понедельника. Можно нам… на пять минут, по-быстрому, смыть мыло?
Дед Валера глянул на неё. За спиной, в темноте, маячил силуэт Егора: ссутулился, в руке полотенце. И в этом его "ссутулился" было вдруг что-то мальчишеское, как в те годы, когда они вместе первый раз ушли на рассветную рыбалку.
- Заходите, - сказал дед. - Веники уже распарены. Фонарь на батарейках светит хорошо.
Мылись они тихо, без разговоров. Ефросинья плакала не громко, каплями, от паровой духоты и от ещё чего-то. Егор сидел молча в предбаннике. Бабка Марьям молча подавала таз, подливала кипяток, стелила чистое полотенце. Не упрекала. Не умела она упрекать, такой простой человек была.
Потом за столом, где стоял чайник с неизменным смородиновым листом, дед Валера разлил чай. Долго молчали, пока Егор не заговорил чужим голосом:
- Валер… Ты не обижайся. Это сын. Он сказал: "Папа, в деревне границ не знают. Пустишь, потом будут ходить, как к себе домой." И сноха… она тоже. "Чистота - это личное".
- Егор развёл руками. Ну...
- Бабка Марьям опустила голову. - Вот оно как
Ефросинья всхлипнула:
- Я против была. Но он кричит: "Ты что, из-под забора? У нас современная жизнь!" А у меня… сердце проволокой стянуто. И стыдно. И не знаю, как быть.
Дед Валера не ответил. Он поднялся, снял со стены новый крапивный веник, плотный, и аккуратно положил его Ефросинье на колени.
- Возьми, - сказал. - Это на здоровье. Коли холод пробирает - пройдись им по ступням, по икрам. Гонит кровоток.
Старая баня, мудрые люди
На следующий год у Егоровых случился пожар: не настоящий, маленький. Электрокаменка сгорела и часть бани спалила. Потушили. Сын приезжал, ругался, но восстанавливать не стал.
Егор Егорович проходил как-то мимо дедовой баньки, труба дымила. Слышно было, как Валера смеётся: "Да ты, Игнат Семёныч, совсем ожил! Смотри, как рубинчиком-то налился". У Егора дернулся уголок рта. Он постоял, потом отвернулся и пошёл дальше. Теперь уже другой сосед парится там.
Вечером Ефросинья пришла. На этот раз уже с узелком.
- Марьям Афанасьевна, это... - положила на стол маленькую тряпичную кулёму. - Мы тут… Я от себя. Травы вот, австралийский лайм, яблоки сушёные… И то… - она оглянулась на дверь, понизила голос. - Скажу, пока он не видит. Сын у нас… Он стыдится деревни. Стыдится наших дружб.
А я… я без вашего общения, без ваших голосов как без воздуха. Вы уж простите нас, старых дураков, что слушаем молодых дураков. Это же подлость, я знаю. Когда ходили к вам, то общие были, а как построили нам баню, то "личная гигиена". Не гигиена это, а жадность и глупость молодецкая.
Бабка Марьям встала, обняла Ефросинью осторожно, будто боялась сломать.
- Не ты это придумала, Фрося, - сказала тихо. - И стыд твой - не ты оставляла у порога. Нам-то что? Мы баню протопим да чайник покипятим. На всех хватит. А вот им… им бы отмыть то, что внутри груди присохло. Да вода это не берёт.
Коробка с водой
Дед Валера в тот вечер долго сидел в темноте у порога баньки. В руках у него был берёзовый веник. Он вспоминал, как Егор смеялся, когда лещ срывался с крючка, как говорил своим тихим голосом: "Ты подсекай, Валер, не надо спать".
И думал, что жадность, она как ржавчина: сначала не видно, а потом насквозь. И что любая новая баня хороша, да только если в неё нельзя пригласить друга, то это уже не баня, а коробка с горячей водой.
На следующую субботу он опять пошёл на реку. Поймал двух карасей, посидел, послушал, как шумит камыш. Вернувшись, увидел: у калитки стоит Егор. Лицо помятое, взгляд как прежде.
- Валер… - сказал он и сглотнул. - Я… Я не знаю, как вернуться. Я… подлец, наверное. Прости. Если можно, давай по чаю? Без бани.
Дед Валера посмотрел на него долго. Потом кивнул на лавку.
- Сядь. Чай у нас всегда со смородиновым листом. Знаешь?
Они сидели и молчали. В тишине дымила труба, слабый ветер разносил приятный запах дымка. И было понятно, что, как было, уже не будет. Грязь внутри ведь не каждый берёзовый веник возьмёт.
Когда Егор ушёл, бабка Марьям поставила в предбанник ещё два чистых полотенца на всякий случай. И сказала, улыбаясь:
- Пусть ходят. Кто с добром, тому дверь открыта. Баня это личное, а они для нас за долгие годы уже давно, как родня.
И субботы снова пахли рыбой, дымом и смородиновым листом. А дед Валера только крепче держал в руках веник, будто это и был его ответ миру: мыть можно тело, но совесть не отскребёшь. И никакая современная баня не заменит простой человеческой горячей воды, которая умеет смывать глупость с души.