– Ба, ты где? Я за пенсией.
Голос Олега, усиленный гулким эхом подъезда, ворвался в тишину квартиры прежде, чем сам он переступил порог. Елена Петровна вздрогнула, отставляя чашку с остывшим чаем. Десятое число. Снова. Она медленно поднялась с продавленного кресла, разглаживая несуществующие складки на домашнем халате. Суставы отозвались привычной ноющей болью.
– Иду, Олежек, иду, – проговорила она в пустоту коридора.
Олег уже стоял в прихожей, не снимая ботинок и не расстегивая короткой дутой куртки. Снег, налипший на рифленую подошву, таял, оставляя на старом линолеуме грязные лужицы. В руках он вертел смартфон, большой палец быстро скользил по экрану. Елене Петровне он не уделил даже беглого взгляда. Ей было за шестьдесят, но она все еще держалась прямо – наследие многолетней работы секретарем в серьезной конторе, где сутулость считалась признаком профнепригодности.
– Привет, ба, – бросил он, не отрываясь от телефона. – Как ты тут?
– Потихоньку, внучек. Как обычно.
Она прошла в комнату, к старому серванту, где в резной шкатулке, пахнущей сандалом и нафталином, лежали деньги. Аккуратная пачка, перетянутая аптечной резинкой. Вся ее пенсия, полученная вчера. Она отсчитала несколько купюр на хлеб и молоко, а остальное сглотнув комок в горле, положила в конверт. Каждый месяц одно и то же. Этот ритуал въелся в ее жизнь, как запах корвалола в обивку кресла.
– Вот, держи.
Олег наконец поднял голову. Его глаза, молодые и цепкие, быстро оценили толщину конверта. Он сунул его во внутренний карман куртки, даже не пересчитав.
– Ага, спасибо. Слушай, мы тут с Леонидом думаем бизнес замутить. Ну, там, по мелочи, для начала. Так что это, если что, не теряй.
– Какой бизнес, Олег? – осторожно спросила она.
– Да какая разница, ба. Деловое. Не для пенсионеров. Ладно, я побежал, у меня встреча.
Он уже разворачивался к двери, когда Елена Петровна, сама не зная зачем, спросила:
– Чаю выпьешь? Я пирог с капустой испекла.
Олег поморщился, словно она предложила ему выпить яду.
– Некогда мне, ба, чаи гонять. Дела. Ты давай, не болей тут.
Дверь хлопнула. В замке дважды провернулся ключ. Елена Петровна осталась стоять посреди коридора, вдыхая морозный воздух, ворвавшийся с лестничной клетки, и запах талого снега. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов, снова обрушилась на нее, но теперь она казалась не благословенной, а оглушающей. Меланхолия, ее постоянная спутница этой долгой тюменской зимы, сгустилась, стала почти осязаемой. Она посмотрела в окно. Несмотря на поздний вечер, небо на западе еще хранило бледные отсветы заката, а уличные фонари заливали заснеженный двор холодным, безжизненным светом.
Она вернулась в комнату и села в кресло. Взгляд упал на теннисную ракетку, стоявшую в углу. Ее старый, верный «Wilson». Теннис был ее отдушиной, единственным местом, где она чувствовала себя не просто «ба», а Еленой. Сильной, быстрой, способной на резкий, точный удар. На корте не было места сомнениям и уступкам. Там была только она, мяч и противник. Там она побеждала.
Телефон на тумбочке зазвонил пронзительно и требовательно. На экране высветилось «Людмила». Единственная подруга, оставшаяся с институтских времен.
– Слушаю, Люда.
– Лена, привет! Не спишь еще? – голос в трубке был бодрым и громким, как всегда. – Слушай, айда завтра на корт? Я договорилась на час дня. Разомнемся, а то эта зима меня в медведя превратит. И слушай, у меня тут к тебе дело… серьезное.
Елена Петровна напряглась. Людмила никогда не бросала слов на ветер. Если «серьезное», значит, так оно и есть.
– Что-то случилось? С твоим?
– С моим все в порядке, ворчит на диване, как обычно, – отмахнулась Людмила. Они обе были в гражданских браках, только Людмила со своим спутником жила душа в душу, а брак Елены Петровны закончился пятнадцать лет назад смертью мужа. – Разговор о тебе. И об Олеге твоем. Завтра после тенниса посидим, поговорим. Все, договорились? Не опаздывай!
Короткие гудки. Людмила всегда была такой – решительной, рубящей сплеча. Елена Петровна положила трубку. Разговор об Олеге. Сердце заныло предчувствием чего-то неприятного. Она знала, что Людмила не одобряла ее отношений с внуком. Но лезть в душу подруга себе не позволяла. До сегодняшнего дня.
***
На следующий день яркое зимнее солнце било в окна крытого корта, заставляя искриться пылинки, танцующие в воздухе. Слепящие блики ложились на зеленое покрытие, мешая сосредоточиться. Елена Петровна проиграла первую подачу.
– Соберись, Ленка! – крикнула с той стороны сетки Людмила, подбрасывая желтый мячик. – Ты сегодня какая-то сонная. Олег опять всю энергию высосал?
Удар. Мяч со свистом пролетел мимо, точно в угол корта. Елена даже не дернулась.
– Давай еще раз, – выдохнула она, подбирая новый мяч.
Они играли час, почти не разговаривая. Елена двигалась на автомате, ее тело помнило все движения, но голова была занята другим. Она думала о предстоящем разговоре. Людмила же, наоборот, была полна азарта. Она носилась по своей половине поля, как молодая, ее мощный бэкхенд заставлял Елену то и дело отступать к задней линии. В теннисе, как и в жизни, Людмила предпочитала нападать.
После игры они сидели в маленьком кафе при спорткомплексе. Пахло хлоркой, кофе и свежей выпечкой. Людмила, раскрасневшаяся, в спортивном костюме, помешивала ложечкой пенку на капучино.
– Ну, рассказывай, – начала она без предисловий. – Он вчера опять приходил?
Елена кивнула, разглядывая узор на своей чашке с чаем.
– Приходил.
– И ты опять ему все отдала? До копейки?
Елена молчала. Это был ответ.
Людмила с шумом поставила чашку на блюдце.
– Лена, ты доколе это терпеть будешь? Я все понимаю, внук, родная кровь. Но ему двадцать пять лет! Здоровый лоб, работает где-то. Почему ты должна содержать его и его дружка Леонида с их мифическими «бизнесами»?
– Он ищет себя, Люда. Сейчас молодым трудно, – тихо возразила Елена. Это были слова, которые она повторяла себе каждый месяц.
– Искать себя за твой счет? – Людмила наклонилась к ней через стол, ее голос стал тише, но настойчивее. – Лена, опомнись. На корте ты бы такой мяч не пропустила. Ты бы ему такую свечку засадила под заднюю линию, что он бы только крякнул. А тут что? Ты просто стоишь и смотришь, как он забирает твое. Твои деньги, твою жизнь.
Сравнение с теннисом было убийственно точным. Елена почувствовала, как щеки заливает краска.
– Это не твое дело, – вырвалось у нее резче, чем она хотела.
Людмила откинулась на спинку стула. В ее взгляде не было обиды, только горечь и беспокойство.
– Мое. Потому что ты моя подруга. Потому что я вижу, как ты гаснешь. Ты помнишь, как мы мечтали, когда выйдем на пенсию, рвануть в круиз по Волге? Помнишь, как ты хотела на набережной в Тюмени все лето сидеть, эскимо есть и на Туру смотреть? А что в итоге? Ты сидишь в четырех стенах и считаешь дни до пенсии, чтобы отдать ее этому… нахлебнику.
Конфликт, который до этого был внутренним, вырвался наружу. Но он был дружеским, продиктованным заботой, и оттого еще более болезненным. Елена чувствовала себя загнанной в угол.
– Он обещал вернуть… когда-нибудь, – пролепетала она последний, самый слабый свой довод.
– А ты? – в голосе Людмилы зазвенел металл. – Тебе что нужно? Или ты не в счет? Лена, пойми, дело не в деньгах. Дело в уважении. Он тебя не уважает. Ни капли. Для него ты просто банкомат, который раз в месяц выдает наличные.
Слова подруги были как пощечины. Холодные, отрезвляющие. Елена молча встала, взяла свою сумку.
– Мне пора. Спасибо за игру.
Она ушла, не дожидаясь ответа, оставляя Людмилу одну с ее недопитым капучино и тяжелым вздохом.
Домой она шла пешком, не замечая ни слепящего солнца, ни морозного ветра, который пробирал до костей. Слова Людмилы крутились в голове, накладываясь на образ Олега, нетерпеливо переминающегося на пороге. «Ты не в счет». Неужели это правда? Она всю жизнь была «в счет». На работе ее ценили как незаменимого специалиста. Муж ее любил и уважал. Для дочери, до ее переезда в другой город, она всегда была опорой. А теперь… теперь она просто «ба»? Просто функция?
Придя домой, она впервые за много лет сделала то, чего избегала. Села за компьютер, который Олег когда-то притащил ей «для связи с миром», и с трудом, вспоминая свои секретарские навыки, вошла в личный кабинет банка. Цифры на экране были безжалостны. Вот поступление пенсии. А вот, через день, снятие почти всей суммы. И так – месяц за месяцем, на протяжении последних двух лет. Черным по белому. Никаких «он ищет себя». Только голые факты. Она закрыла ноутбук. В квартире было тихо, но в ушах стоял гул.
Чего я хочу на самом деле? – спросила она себя, глядя на свое отражение в темном стекле серванта. Хочу ли я круиз по Волге? Нет, уже не хочу. Хочу сидеть на набережной? Может быть. А что точно? Я хочу новые струны на ракетку. Хочу купить Людмиле на юбилей не дурацкую вазочку, а тот кашемировый палантин, на который она засматривалась. Хочу сходить в филармонию. Хочу просто знать, что у меня есть деньги на завтра. Свои деньги.
Внутренняя борьба, которую она вела так долго, подошла к своему пику. С одной стороны – привычка, чувство вины, навязанное годами, страх обидеть внука. С другой – простое, человеческое желание жить, а не существовать. Желание быть в счете.
Вечером снова позвонил телефон. Олег.
– Ба, привет. Слушай, тут дело такое… срочное, – его голос был возбужденным и торопливым. – Мы с Леонидом тут мутим один проект, тема верняк, отвечаю. Но нужно вложиться прямо сейчас, до завтрашнего утра. Короче, я знаю, у тебя там заначка была, ну, на книжке, которую ты на «черный день» откладывала. Тысяч пятьдесят там, да? Мне очень надо. Ты же не против? Я потом все верну, с процентами!
Елена Петровна слушала его, и лед, сковавший ее душу, начал трещать. Он не спрашивал. Он ставил перед фактом. Он уже мысленно залез в ее последний, неприкосновенный запас – деньги, которые она откладывала с мизерных подработок, перепечатывая студентам курсовые. Деньги на собственные похороны, как она горько шутила про себя.
Это была точка невозврата. Он перешел черту, за которой ее мнение, ее нужды, ее право на этот «черный день» переставали существовать.
– Олег, – сказала она ровным, почти бесцветным голосом, в котором не было ни грамма прежней уступчивости. – Приезжай. Поговорим.
– Че говорить-то, ба? Ты просто скажи, где книжка лежит, я сам заеду, сниму, чтоб тебя не напрягать.
– Приезжай, – повторила она и повесила трубку.
Она села в кресло и стала ждать. Впервые за долгое время она знала, что скажет. И что сделает. Она была на своей половине корта, и мяч летел прямо на нее. И на этот раз она не собиралась его пропускать.
***
Олег приехал через полчаса, запыхавшийся, с раскрасневшимся от мороза и нетерпения лицом. Он влетел в квартиру, как вихрь, снова не снимая обуви.
– Ну что, ба, где? Давай быстрее, у нас с Лёней все горит. Человек ждет.
Елена Петровна сидела в том же кресле, сложив руки на коленях. Она была удивительно спокойна. Такое спокойствие приходило к ней на корте перед решающим ударом. Все лишнее отсекалось, оставалась только цель.
– Сядь, Олег.
– Да некогда мне сидеть! – он нервно переступил с ноги на ногу, оставляя новые мокрые следы. – Ты давай по делу.
– Денег нет, Олег, – сказала она тихо, но отчетливо. Каждое слово было как удар по мячу. Точно и выверено.
Он замер и уставился на нее, будто не расслышал.
– В смысле нет? Ты шутишь, что ли? Я же сказал, мне надо!
– Я сказала, денег нет. Ни с книжки, ни каких-либо других. И пенсии в следующем месяце тоже не будет. Для тебя.
До него начало доходить. Лицо из возбужденного стало недоумевающим, а затем – злым.
– Ты чего это, ба? Сдурела на старости лет? Я же для дела прошу! Для будущего! Ты что, хочешь, чтобы я, как лох, на дядю пахал за копейки? Я же выбиться хочу!
Он перешел на крик. В маленькой квартире его голос звучал оглушительно. Но Елена Петровна даже не вздрогнула.
– Твое будущее – это твоя забота, Олег. Тебе двадцать пять лет. У тебя есть руки, ноги, голова на плечах. Иди и работай.
– Да я же… Да я же для нас стараюсь! Я бы тебе потом… – он запнулся, подыскивая слова. Манипуляции, которые работали годами, вдруг давали сбой.
– Не нужно, – отрезала она. – С этого дня ты живешь сам. А я – сама.
Это было столкновение двух миров. Мира его эгоизма и прагматичной наглости и ее новообретенного мира самоуважения. Он смотрел на нее, и в его глазах она впервые увидела не внука, а чужого, растерянного и злого человека.
– Ах так?! – взвизгнул он. – Ну и сиди тут одна в своей конуре! Подавись своей пенсией! Я так и знал, что от тебя помощи не дождешься! Леонид прав был!
Он развернулся и с силой хлопнул дверью так, что в серванте звякнула посуда.
Наступила тишина. Та самая, благословенная тишина, о которой она мечтала. Она не чувствовала ни злости, ни обиды. Только пустоту и странное, легкое чувство освобождения. Она сидела неподвижно еще минут десять, прислушиваясь к себе. А потом встала.
Она не стала плакать или звонить Людмиле. Она подошла к своему старому письменному столу, на котором стоял ноутбук. Открыла его и создала новый файл. Навыки, отточенные за тридцать лет секретарской работы, никуда не делись. Пальцы сами забегали по клавиатуре.
«Бюджет на месяц», – напечатала она.
Коммунальные услуги. Лекарства. Продукты. Проездной. Корт. Струны для ракетки. Палантин для Люды (в рассрочку). Билет в филармонию.
Она расписывала свою новую жизнь, и это было не импульсивное, а осознанное действие. Она не уходила из дома, она возвращала его себе. Она не рвала отношения, она выстраивала границы. Это был ее тихий, но твердый ультиматум миру, который привык считать, что она «не в счет».
Закончив, она почувствовала усталость. Но это была приятная усталость, как после выигранного матча. Она закрыла ноутбук и набрала номер.
– Люда? Корт на завтра в силе? Отлично. После игры с меня кофе. С коньяком.
***
Прошел месяц. Тюмень все так же сковывал мороз, но солнце светило чаще, и в воздухе уже пахло весной. На корте Елена Петровна играла с новой ракеткой, которую купила себе на прошлой неделе. Она двигалась легко, азартно. Ее удары снова стали точными и сильными.
– Ну ты даешь, Петровна! – кричала ей Людмила, с трудом отбивая очередной мяч, пущенный под заднюю линию. – Прямо вторая молодость!
Елена только смеялась в ответ.
Конфликт был разрешен. Она обрела не просто деньги. Она обрела себя. Свободу решать, как ей жить, на что тратить свое время и свои, пусть и небольшие, средства.
После игры, сидя в том же кафе, зазвонил ее телефон. «Олег». Сердце екнуло, но уже без прежнего страха. Она спокойно приняла вызов.
– Да, Олег.
– Ба… привет, – голос в трубке был тихим, непривычно сдержанным. – Как ты?
– Я хорошо. Что ты хотел?
Он помолчал.
– Слушай, ба… можешь одолжить немного? До зарплаты. Тысячи три. Мне на проездной и… ну, на еду. Я отдам. Честно.
Елена Петровна посмотрела на Людмилу. Та понимающе кивнула. Это было не возвращение к старому. Это была новая реальность. Она не собиралась полностью вычеркивать внука из жизни, но правила теперь устанавливала она.
– Хорошо, – сказала она после паузы. – Приезжай завтра вечером. И возьми с собой квитанцию на оплату проездного.
– Какую еще квитанцию? – в его голосе проскользнули удивленные нотки.
– Обычную. С этого дня мы ведем учет, Олег. Как в приличной организации.
Она положила трубку. Людмила смотрела на нее с восхищением.
– Ну ты и кремень, Ленка. Секретарь от бога.
Елена улыбнулась и сделала большой глоток горячего чая. За окном сияло солнце, отражаясь в бескрайних тюменских снегах. Впереди была весна. Впереди была жизнь, в которой она была главным действующим лицом. И она была готова к первой подаче.