Декабрь 1942 года, концлагерь Равенсбрюк. Пятьсот измученных женщин в полосатой робе. И вдруг раздаётся голос:
— Девочки! Те из вас, кто меня не знает, я Евгения Лазаревна Клемм. Как дела, девочки? Всё будет хорошо. Вы красноармейки. Мы военнопленные. Запомните это.
Большинство из них даже не понимали, что означают слова "военнопленные". Но этому голосу верили безоговорочно. Сорокалетняя учительница истории из Одессы стала для них больше чем командиром. Она была надеждой, которой в принципе не должно было существовать.
Впрочем, как выяснилось позже, никаких прав у них действительно не было. Ни тогда, в нацистской Германии, ни потом дома, в Советском Союзе. Но кое-что у них всё же было. У них была Евгения Лазаревна, которая умела творить чудеса и заставлять поверить в невозможное даже тогда, когда весь мир сходил с ума.
Романтичная коммунистка с учебником истории
Евгения Клемм принадлежала к тому поколению, которое искренне верило в светлое будущее. Родилась около 1900 года в Одессе, в семье, где отец был сербом, а мать русской. Некоторые говорили, что она еврейка, но в те времена национальность была делом второстепенным для тех, кто горел идеей всемирного братства.
В двадцать с небольшим она уже воевала. Гражданская война затянула молоденькую медсестру на польский фронт. Именно там она встретила раненого латыша Роберта Клемма. Влюбились, поженились, но счастье длилось недолго. Роберт умер от туберкулеза, оставив вдове фамилию и непоколебимую веру в правоту дела.
К тридцатым годам Евгения Лазаревна стала звездой Одесского педагогического института. Её уроки истории были похожи на театральные спектакли. Бывшая ученица вспоминала:
— Она рисовала нам картины прошлого так, что мы теряли голову. Помню урок про монгольское нашествие. Она так живо описывала события, что девочки плакали. А когда рассказывала про казаков и татар, у нас дух захватывало.
Евгения Лазаревна жила скромно, почти бедно, но студентов к себе домой приглашала регулярно. Чай с печеньем и разговоры о том, как знания дают силу и понимание. Классическая советская интеллигентка, для которой идея была важнее быта.
Когда грянула война, всех преподавателей эвакуировали в тыл. Но сорокалетняя учительница истории добровольно пошла на фронт.
Зачем? Её бывшая студентка объясняла просто: "Она была романтиком. Наверное, увлеклась большевистской мечтой, как многие тогда. Хотела построить лучший мир".
Женевская конвенция, которой не было
Лето 1942 года. Крымский полуостров превратился в гигантскую мышеловку для остатков Красной армии. Медсанбат, в котором служила Евгения Лазаревна, отступил к самому краю Херсонеса. Дальше была только вода Чёрного моря.
Спасательных кораблей не было. Подводные лодки забирали только высокое начальство. А врачей и медсестёр оставили на скалах. Раненые лежали прямо у обрыва, надеясь, что их поднимут на борт спасительных судов. Но суда не приходили.
— Море краснело, — вспоминала медсестра Мария Власенко. — Мы знали, что брошены.
Когда немцы окончательно окружили остатки гарнизона, начался марш смерти. Пятьдесят километров под палящим солнцем без воды. Кто пытался сорвать яблоко с дерева или напиться из лужи, того расстреливали на месте.
На этом марше Евгения Лазаревна впервые проявила те качества, которые потом спасут сотни жизней. Она собирала вокруг себя самых слабых и говорила: "Держитесь вместе. Мы выживем".
В лагере для военнопленных в Славуте начались расстрелы. Немцы выстраивали пленных перед рвом и отбирали евреев. Кто-то из своих же показывал пальцем, кто-то кивком головы. За предательство давали лишний кусок хлеба или место в тёплом углу барака.
Евгения Лазаревна видела это и говорила девочкам:
"Не позволяйте фашистам нас разделить. Это то, чего они хотят. Мы все советские. Будем заботиться друг о друге".
А потом был Соест. Огромный лагерь в Германии, где русских военнопленных собирали для отправки на оружейные заводы.
Когда немецкие мастера пришли отбирать работниц для военных заводов, первые пятнадцать женщин уже пошли за ними. И тут в толпе прозвучал приказ:
— Стой! Назад!
Евгения Лазаревна встала перед строем и сказала то, что в принципе было невозможно:
— Мы военнопленные. По международному праву враг не имеет права заставлять нас делать оружие против наших товарищей.
Эсэсовцы опешили. Женщина на ломаном немецком объясняла им про Женевскую конвенцию! Про права, которых у советских пленных не было и в помине, потому что СССР эту конвенцию не подписывал. Но Клемм блефовала мастерски, а главное, верила в то, что говорила.
Три дня их держали в карцерах. Три дня угрожали расстрелом. Но пятьсот женщин пели военные песни и не сдавались.
Немцы не решились стрелять. Может быть, побоялись международных последствий. А может быть, просто растерялись от такой наглости. В любом случае, всех погрузили в вагоны для скота и отправили в Равенсбрюк.
Лагерь
Февраль 1943 года. Поезд остановился на станции Фюрстенберг. Двери вагонов распахнулись, и женщин вытаскивали наружу как мешки с мукой. Собаки, крики, удары дубинками. Стандартная процедура приёма в концлагерь.
Но даже здесь Евгения Лазаревна умудрилась сделать невозможное. Пока их вели к воротам лагеря, по строю передавался шёпот:
"Сохраняйте форму. Держитесь прямо. Мы красноармейцы".
И действительно, даже после месяцев в дороге эти женщины шли стройными рядами. Комендант лагеря Фриц Зурен лично пришёл в банно-прачечный комплекс, чтобы посмотреть на "русских амазонок". То, что он увидел, его не обрадовало.
Женщины отказывались раздеваться по одиночке. Они требовали сохранить свою военную форму. Когда им сказали, что униформу сожгут, они спрятали знаки различия и комсомольские билеты где только могли.
— Я зажала билет зубами, — вспоминала Валентина Самойлова. — Не знаю зачем, но казалось важным его сохранить.
В лагере их поместили отдельно от остальных заключённых. Зурен понимал, что эти женщины могут стать проблемой. Но он не знал, насколько большой.
Евгения Лазаревна сразу взялась за организацию жизни в бараке. Она разделила всех на группы по четыре человека и назначила старших. Каждая группа изучала немецкий язык. Уроки проходили по вечерам, когда охрана ослабляла внимание.
— Девочки, — говорила она, — скоро нас переведут к другим заключённым. Вы должны уметь общаться. Знание языка поможет в борьбе.
Но изучением немецкого дело не ограничилось. Евгения Лазаревна читала лекции по истории, рассказывала о том, как выживали женщины-декабристки в сибирских острогах. Поэтесса Александра Сокова сочиняла стихи и читала их вслух. Врач Мария Клюгман объясняла, как лечить болезни подручными средствами.
Получился настоящий подпольный университет. В лагере смерти, где каждый день умирали десятки людей, русские женщины учились и учили друг друга.
А ещё они вредили. В швейных мастерских, куда их определили работать, творилось тихое вредительство. Зашивали рукава на гимнастёрках, подрезали резинки на трусах, делали слишком большие или слишком маленькие пуговичные петли. Всё так, чтобы брак обнаружился только при носке.
— Мы шили для немецкой армии, — рассказывала Илена Барсукова, — но делали это так, чтобы им было неудобно.
Самое удивительное произошло летом 1943 года. Комендант решил восстановить дисциплину и приказал всем заключённым по воскресеньям маршировать по главной улице лагеря. Многие еле плелись в своих деревянных башмаках и полосатых лохмотьях.
А советские женщины вышли как на парад. Выстроились по росту, синхронно печатали шаг и пели военные песни. Тысячи заключённых замерли и смотрели на этот спектакль. Даже эсэсовцы опешили.
— Они шли так, словно маршировали по Красной площади, — вспоминала чешская коммунистка Дагмар Гайкова. — А не по концлагерю.
После этого воскресные марши отменили. Слишком уж неудобно было объяснять Берлину, почему заключённые ведут себя как победители.
Система сгубила
Май 1945 года. Красная армия освободила Равенсбрюк. Евгения Лазаревна дожила до этого дня, хотя многие из её девочек погибли. Казалось бы, можно радоваться. Война кончена, родина ждёт своих героев.
Но для бывших узников концлагерей война только начиналась. Их встречали не цветами, а вопросами. Очень подозрительными вопросами.
"Как вы попали в плен?" "Почему не покончили с собой?" "С кем общались в лагере?" "Что рассказывали немцам?"
Сталин был предельно ясен:
"У нас нет военнопленных, есть только предатели".
А женщины из Равенсбрюка были и военнопленными, и узницами концлагеря. То есть дважды предательницами.
СМЕРШ работал методично. Каждую проверяли, каждую допрашивали. Кого-то сразу отправляли в Сибирь. Кому-то повезло больше, им просто запретили жить в крупных городах и работать по специальности.
В 1949 году в Симферополе прошёл показательный процесс.
Пять женщин-врачей из Равенсбрюка обвинили в сотрудничестве с фашистами. Одна из обвиняемых дала показания против подруг в обмен на снисхождение. Их отправили в лагеря.
О судьбе самой Евгении Лазаревны известно немного.
Вернувшись в Одессу, она не хотела говорить о лагере. Становилась нервной, когда заходил разговор о войне. Родственники вспоминали:
"Она как-то сказала, что в лагере людей били. Но были вещи в тысячи раз хуже".
Точной даты её смерти нет в документах. Как нет и подробностей. Известно только, что женщина, которая выжила в нацистском лагере смерти и спасла сотни жизней, не пережила мирного времени в родной стране.