Монголо-татарское нашествие стало ключевым событием, которое запустило центробежные процессы в восточнославянских землях. Оно не только разрушило оставшиеся элементы старого политического порядка, но и привело к разделению русских земель на различные политико-культурные контексты. Это способствовало накоплению этноязыковых различий между ними.
Воспользовавшись хаосом, вызванным татарскими набегами, Литва и Польша начали экспансию на русские территории, подчинив себе западные и южные земли. В то же время северо-восточная Русь объединялась вокруг Москвы. Такое разделение способствовало формированию новых этноязыковых групп внутри ранее однородной древнерусской общности.
После распада Киевской Руси русские земли развивались в различных культурных контекстах, что оказало значительное влияние на языковую эволюцию. С точки зрения чисто лингвистического подхода (без учета культурных факторов) восточные славяне разделились на три крупные языковые группы, но с учетом культурных особенностей можно выделить две зоны: восточную и западную.
Восточная зона совпадает с великорусским ареалом, а западная включает белорусскую и малорусскую территории. Языковые процессы в этих двух регионах в послекиевский период развивались по-разному, что впоследствии стало причиной конфликтов на языковой почве уже в Новое время.
Восточная Русь долгое время находилась в относительной изоляции от Запада, что ограничивало влияние европейских языков на ее культуру и язык. Татарское иго, хотя и оказало некоторое воздействие на великорусские говоры, было преимущественно военно-политическим и не затронуло культурную сферу. В результате в русском языке сохранилось лишь небольшое количество тюркизмов, таких как таможня, деньги, сундук, базар и сарай.
Православие оставалось основой восточнорусской идентичности, и до реформ Петра Великого церковнославянский язык оказывал значительное влияние на письменный язык. Русский литературный язык, сформировавшийся на почве Московской Руси, сохранил и развил культурно-цивилизационные основы, заложенные в древнерусский период. Церковнославянский язык оказал на него сильное воздействие.
Относительная изоляция Восточной Руси от Европы также способствовала тому, что западноевропейские влияния, начавшие проникать в Россию в Новое время, были менее масштабными, чем у западных славян, особенно у поляков. Это, в свою очередь, способствовало сохранению восточнославянской и общеславянской лексики.
Языковая ситуация в Западной Руси, включающей Белоруссию, развивалась по иному сценарию. В отличие от Московской Руси, которая после монгольского нашествия долгое время оставалась изолированной, Западная Русь рано начала испытывать влияние Запада через Литву и Польшу, под властью которых находились западнорусские земли.
Особенностью этого процесса было то, что Западная Русь на несколько столетий оказалась в зоне практически монопольного доминирования польского языка и культуры. Это уникальное явление для народов Slavia Orthodoxa. Кроме того, близкое лингвистическое родство между польским и западнорусским языками усиливало масштаб польского влияния.
Белорусский и украинский языки выделяются не только уникальными фонетическими и фразеологическими особенностями, но и значительным влиянием польского языка на их лексику. Это отличает их от русского языка, с которым у них около 90 % общей лексики, и сближает между собой.
Полонизация письменного западнорусского языка стала заметной к середине XVI века, особенно в светских сферах, таких как делопроизводство, частная переписка и летописание. Привилегированное положение польских элит повышало престиж польской культуры среди западнорусской аристократии, стремившейся интегрироваться в политический класс литовско-польского государства на равных с поляками и литовцами.
В результате произошла полная полонизация высшего сословия Западной Руси, что привело к смене их национально-культурной идентичности с русской на польскую. Этот процесс завершился в XVII-XVIII веках, но имел переходный период, когда западнорусская аристократия, оставаясь православной и не утратив русскую идентичность, уже находилась под сильным влиянием Польши. Это способствовало массовому проникновению полонизмов в разговорную речь и письменный язык.
Языковая полонизация затронула не только аристократию, но и все слои западнорусского общества, включая простолюдинов. Е.Ф. Карский отмечал, что простой народ воспринимал чужую речь, слова и даже звуки, прислушиваясь к дворянам, администрации, духовенству и школе. Этому способствовало сложное положение православной церкви на западнорусских землях.
В Московской Руси православная церковь была опорой государственности, что поддерживало престиж церковнославянского языка. В Западной Руси православные находились в положении «терпимой» конфессии, часто материально зависимой от иноверческих патронов.
В условиях экономического упадка церкви и низкого уровня образования духовенства, старая «славенорусская» традиция постепенно ослабевала, не выдерживая натиска полонизации. К XVII веку привилегированное положение польского языка на Западной Руси стало общепринятым, и православные, в спорах с католиками и униатами, часто обращались к польскому языку. Введение унии, усиливавшееся влияние польского костела, еще больше ослабляло позиции старорусской письменности, основанной на традициях Slavia Orthodoxa.
Эволюция письменного западнорусского языка в XVI–XVII веках хорошо прослеживается в летописных источниках Западной Руси. Памятники, созданные до середины XVI века, в основном следуют древнерусской традиции. В них заметно влияние церковнославянского языка, практически отсутствуют полонизмы и белорусские диалектные особенности. Летоисчисление ведется в соответствии с древнеправославными традициями — «от сотворения мира». Для описания событий по годам используется церковнославянская формула «в лето такое-то». Примеры таких летописей — Никифоровская, Слуцкая, Супрасльская, Румянцевская и Евреиновская.
В некоторых из них уже заметны изменения, вызванные влиянием Польши: появляются единичные полонизмы, летосчисление иногда приводится как «от сотворения мира», а иногда — «от Рождества Христова». Также начинает ощущаться диалектное влияние, характерное для белорусских говоров, например, отвердевшее «р». Тем не менее, в целом эти памятники принадлежат к старорусской традиции, которая сегодня является естественным продолжением современного русского языка.
Примечательно, что язык изданий русина-католика Франциска Скорины также соответствовал старорусской традиции с сильным церковнославянским влиянием. По мнению современных белорусских историков, церковнославянские черты в лексике изданий Скорины составляют 63,4%, а белорусизмы — 36,6%. Однако то, что современные историки называют «белорусизмами», на самом деле является полонизмами, которые начали проникать в западнорусскую речь уже во времена Скорины. Тем не менее, Скорина оставался представителем русской культуры и в своих изданиях ориентировался на современную ему русскую письменную традицию, несмотря на смену конфессиональной принадлежности и длительное пребывание в Европе.
Памятники рубежа XVI–XVII веков, такие как Баркулабовская и Острожская летописи, а также Диариуш Афанасия Филипповича, представляют собой совершенно иную языковую картину. Их язык состоит из церковнославянизмов, полонизмов и местной разговорной лексики. Летоисчисление в них ведется только «от Рождества Христова», что свидетельствует о возросшем европейском влиянии. Церковнославянская формула «в лето такое-то» заменяется на полонизированную форму «року такого-то».
В западнорусские диалекты через польский язык, а иногда и напрямую, проникали многочисленные заимствования из других западноевропейских языков, в частности, латыни и немецкого. Введение Магдебургского права на Западной Руси способствовало распространению германизмов и привнесению соответствующего лексического пласта. В результате как письменный западнорусский язык, так и разговорные диалекты все больше сближались с западнославянским (польским) языковым пространством. Церковнославянский язык, ранее выступавший в качестве эталона и источника заимствований, утратил свое значение, уступив место польскому.
Западнорусская речь насыщалась полонизмами, включая заимствования из польской и западнославянской лексики, а также пришедшие через польский латинизмы и германизмы, в меньшем количестве — из других западных языков. Эти процессы привели к тому, что к концу своего существования западнорусский письменный язык фактически представлял собой польский текст, переложенный на кириллицу.
На Московской Руси в XVII веке для ополяченного западнорусского письменного языка появился специальный термин — «белорусское письмо». В Посольском приказе существовали переводчики, которые перекладывали западнорусские тексты на московский канцелярский язык. Таким образом, к XVII веку на Западной Руси сложилась двоякая языковая ситуация. Образованные православные западнорусские люди находились в двух культурно-языковых пространствах: польскоязычной культуре Речи Посполитой и православно-русской книжности с её языковым консерватизмом и ориентацией на церковнославянский канон. Между этими пространствами сформировалась промежуточная зона, включавшая в себя в разной степени полонизированные западнорусские говоры и светский письменный язык.
Белорусский историк Игорь Марзалюк ярко описывает эту двойственность на примере Симеона Полоцкого, который, по его утверждению, в быту был двуязычным. «Характер записей Симеона Полоцкого и его примечания к произведениям позволяют достаточно точно определить, какой язык был для него основным средством коммуникации и насколько он был интегрирован в латино-польскоязычную культуру Речи Посполитой», — пишет Марзалюк. Симеон Полоцкий часто использовал латинскую графику даже при написании своих произведений на великорусском или старославянском языках. Это касается не только его белорусских произведений, таких как «Oratio» Алексею Михайловичу (1657?) и «Hdarini Caryci» (1660), но и стихов, написанных им в Москве с 1664 по 1667 годы. Многие черновые тексты московского периода, написанные кириллицей, имеют польскоязычные названия или пометки на польском языке, которые автор делал для себя.
Другой москвофил, близкий друг Симеона Полоцкого — Игнатий Иевлевич, — писал свои автобиографические воспоминания на польском языке. Однако, несмотря на языковую полонизацию и сохранение православной или униатской конфессиональной принадлежности, этническая самоидентификация и осознание принадлежности к «русскому народу» не утрачивались.
К концу XVII века западнорусская письменная традиция в Белоруссии фактически прекратилась, но даже на поздних этапах своего существования западнорусский письменный язык представлял собой польский текст, переложенный на кириллицу. К XVIII веку польский язык утвердился как «высокий» светский язык, а повседневная жизнь Белой Руси находилась под устойчивым польским влиянием. Это привело к тому, что белорусские говоры быстро насыщались полонизмами. Степень полонизации разговорного белорусского языка была различной в социальном разрезе. Наибольшей она была у социальных групп, находившихся в тесном контакте с польскими элитами: мелкой шляхты, мещанства, экономов и панской челяди. Это отмечалось в предисловии к «Словарю белорусского наречия» Носовича. Доля полонизмов в языке крестьян была ниже.
Таким образом, белорусский разговорный язык в XVIII — первой половине XIX веков по лексическому наполнению тяготел к польскому, а не русскому пространству. Фонетика и грамматический строй оставались восточнославянскими. Аналогичная ситуация наблюдалась и в украинском языковом пространстве.
Злой Московит
По материалам: Шимов В.В. Истоки языкового сепаратизма в Белоруссии.