Щёлкнул замок. Рюкзак врезался в стену, со стуком полетели на пол ботинки, куртка ухнула совой, падая на банкетку. Сдавленные всхлипы разбавили хаос звуков до того, как хлопнула дверь в комнату Алисы. Родители переглянулись.
— Я пойду, — Аня поднялась из-за стола. Миша поймал её ладошку, оставил поцелуй.
— Я нужен?
— Пока нет. Но когда она успокоится, обязательно поговори с ней. Мужчина, который на её стороне по умолчанию, в такой ситуации очень пригодится.
— А пока пойду ему рожу начищу.
— Не надо. Тогда она расстроится ещё больше. Лучше, знаешь, завари-ка чай. С ромашкой.
Алиса лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, чтобы хоть как-то приглушить стоны. Девочке было невыносимо больно, как бывает в пору первой юной любви. Аня сейчас испытывала другую: материнская обжигала её изнутри трепетным пламенем свечи, тревогой за своего ребёнка.
— Малыш… — дрожащее плечико под заботливой рукой.
— Мам… — девочка повернулась. Размазанная тушь, опухшие от слёз глаза. — За что он так? Зачем? Я же его так люблю. Больше жизни! Я уже никогда никого полюбить не смогу! И верить не смогу! — она подалась вперёд, обняла мать. Накатила новая волна истерики.
— Ну-ну, не говори так. Всё пройдёт. Не сейчас, позже, но пройдёт. Всё проходит.
— Нет! Я умру старой девой, потому что больше никогда не смогу полюбить!
Аня едва заметно улыбнулась, погладила дочь по волосам, вспоминая себя в её годы. Спустя время осталась лишь светлая грусть стрекозой в янтаре времени, без боли. И у неё так будет.
— Сможешь, ещё как. Первая любовь редко счастливая. Да, почти всегда яркая, как пламя. Но болезненная.
— У тебя же не так. Вы с папой столько лет вместе, — не сдавалась истерика голосом дочери.
— А кто сказал, что он моя первая любовь? Первая, как и у тебя, случилась в тринадцать. С отцом мы тогда и знакомы не были.
— Это как?
План сработал, Алиса стала реже всхлипывать, недоумённо смотрела на мать. Та заправила влажные пряди ей за уши, погладила по щеке.
— А вот так. Тоже красиво, ярко. Неповторимо.
— Расскажешь? — Аня кивнула. Как давно это было. В другой, далёкой-далёкой жизни. Но было ведь. Вот так же, до истерик. До громких слов и этого «Я никогда больше!» — Ты тоже влюбилась с первого взгляда?
— До одури. Только не сразу поняла, что это любовь. Представь. Первое сентября, центр дополнительного образования, куда ты ходила. Наша изостудия в школе закрылась, а нам с подругой не хватало творчества. И мы нашли это место. Запах досок и клея, смех ребят, стены от пола до потолка увешанные поделками и картинами. Там было здорово, там жила фантазия.
— И там был он?
— Да.
— И ты тут же в него влюбилась? — Улыбка на губах враз помолодевшей матери стала задорной.
— Ничего подобного! С первого взгляда он вызывал у меня желание треснуть как следует. Наглый, надменный. Сидел за столом учителя в безобразной футболке с принтом неприличного жеста.
— Ого!
— Это тебе «Ого!», а меня он раздражал. Мы мимо друг друга пройти не могли, не задев словом или делом. Одних нас оставлять было нельзя. Тогда по классу летали ножницы, бумага, клей, а иногда и тяжёлые предметы. Стоял такой крик, что ребята с других кабинетов заглядывали.
— А когда ты поняла, что влюбилась? — Аня замолчала, опустила голову.
— Когда всё закончилось, так и не начавшись.
— Так бывает?
— Бывает, милая. И не так бывает. Эта любовь… — голос дрогнул, но раз уж начала. — … как костёр в последнюю ночь лагерной смены. Помнишь, ты рассказывала, как он тебя впечатлил? — девочка кивнула. — Вот такая это была любовь. Яркая, неповторимая, до небес. Она пылала в сердце, сжигала изнутри. Её забыть было невозможно, но и поддаться никак. Сгоришь сразу же. И мы оба сгорели. Стоило коснуться друг друга в танце, электрический ток бежал по телу. Если ссорились — искры летели в стороны. Нет, не было у такой любви будущего. Погибли бы оба.
Дочь накрыла ладонь матери, погладила пальцы.
— Ну вы хоть пробовали? — девичье любопытство лишь распалялось, сушило слёзы на щеках.
— Да. Не получилось.
— Почему?
Аня прикрыла глаза, вспоминая то гадкое липкое ощущение от его поступка. Свой страх, Димину грубость и пошлость.
— Он сильно меня обидел. Очень. Потом извинялся. Сейчас я понимаю, чего ему это стоило.
— А ты?
— А я не простила. Тоже гордая была. Вот как одна Алиса. «Да я никогда!», «Да больше ни в жизнь!»
Смешно сморщился девичий нос.
— Ну это же совсем другое, ма. А потом ты в папу влюбилась? — Аня покачала головой.
— Миша появился нескоро. До него была ещё одна большая больная любовь.
— Больная? Это как?
Аня прижала дочь к себе, сглотнула.
— «Люблю, не могу» и всё такое прочее.
— Расскажешь?
Они забрались с ногами на кровать, прижались, как два воробушка на ветке.
— Пожалуй, всё дело было в том, что мне хотелось влюбиться. А он очень хотел, чтобы его любили.
— И ты... того самого?
— Без ума. Так влюбилась, что себя не помнила. Ни есть не могла, ни спать, ни думать. Вся жизнь сосредоточилась вокруг него. Он стал центром вселенной.
— Как тот первый? Костёр в лагере? — Аня задумалась, покачала головой.
— Да нет. Скорее, как лесной пожар. Он был везде, был всем для меня. Всюду. Не укрыться, не спрятаться.
— А потом? — Алиса почувствовала, что история совсем нерадостная, погладила мать по спине.
— А потом… а потом я сгорела. Знаешь, за высотой пламени не видела ни обманов, ни предательства, ни подлости. Только любовный огонь. А когда поняла, что беременна…
— Погоди! Так это что, Димкин папа был?
— Ты у меня догадливая. Да. Потом он меня бросил. Беременную, юную. И я сгорела в том лесном пожаре. Ничего не осталось.
Алиска ахнула, крепче прижалась.
— Как же ты спаслась, мам?
— Твой брат родился. Эту любовь нельзя сбрасывать со счетов. Да, она другая, но такая же пламенная. Вы все мои огонёчки: Дима, ты, Ксюша. И уж точно со мной навсегда. Фениксы. Пламя возрождения.
Дверь скрипнула. Миша заглянул внутрь, поставил на столик две чашки с ромашковым чаем, вазочку с конфетами и скрылся, чтобы не мешать женским откровениям.
Алиса проводила отца взглядом, улыбнулась, передала матери чай.
— Мам, а папа — он какой огонь? — Аня задумалась.
— Папа… Папа — это пламя домашней печи.
— Ну… — разочарованно вздохнула девочка. — Как-то безрадостно, неярко. Не романтично.
— А романтики и не было. По крайней мере, вначале.
— Как же тогда вы сошлись и столько лет прожили?
Аня прикрыла глаза. Прошедшие годы брака яркими кадрами мелькали в памяти. Улыбнулась. И эта улыбка согрела и её, и Алису.
— Ты представляешь, что такое русская печка?
— Ну так. Здоровенная дура у бабушки в доме.
— Неправда твоя. Это забота. От неё и пища, и тепло, и здоровье. Она защищает от голода, холода, болезни. Она бережёт, она хранит. Как в сказках, помнишь? Матушка-печка.
— Ну это же не так красиво и интересно, как, например, костёр в лесу или в лагере.
— Не так. Зато теплее не найдёшь. Свет её глаза не слепит, она сама не обжигает, а согревает и душу, и тело. И со временем осознаёшь, что ничего дороже и важнее нет, чем печка в доме. Ровное тепло, что всегда рядом. В горе ли, в радости. В пирогах праздничных или в каше утренней. В согретых ногах с мороза или уютном тепле под одеялом. Куда я теперь от своей печки? Никуда!
Алиса молчала. Переваривала всё, что услышала. Делала короткие глотки из чашки. Понимала — ещё не раз будет плакать из-за любви. Но сейчас, глядя на мать, осознавала, что, возможно, это и не конец света.
— Мам, а какая в итоге любовь лучше? Костёр, печка или пожар? — Аня собрала пустые чашки, встала в дверях. Обернулась.
— Твоя. — Алиса непонимающе хмурила брови. — Та, которую ты для себя выберешь, какой дышать будешь. Та и будет правильная.
— А если… моя не печкой будет? Это плохо?
— Нет, милая, хорошо. Это для меня печка, а у тебя свой путь. У каждой женщины та любовь, которая ей подходит. Для неё создана. Попробуешь разные, коснёшься. Главное, сердцем выбирай. Да так, чтобы и ты для кого-то любовью была, а не былинкой на ветру. И тогда всё сладится.
Алиса помолчала, поднялась.
— Мам…
— Мм?
— Я тебя люблю. И папу. И Димку. И Ксюшку.
— И я тебя. А остальное придёт, милая, не отчаивайся. Вся жизнь впереди. И ты в своей главная. Помни об этом. А все, кто не согласен…— она прищурилась, Алиска рассмеялась.
— Поняла, поняла. Мордасами об печку!
