— Только не говори маме! Па-жа-луста-а-а-а-а!
Я рыдала битый час, умоляя бабушку меня простить. Лицо успело раскраснеться и опухнуть от обильных стенаний и слёз, но Раиса Пална оставалась непреклонной.
— Нет, и не проси. Моя дочь должна знать, что её дочь — воровка!
— Я не воровка-а-а-а-а-а… — толком даже не успев перейти на всхлипы, снова заводилась я.
Мне было 4 или около того. Из детского сада бабушка забрала меня раньше обычного — то ли какой-то праздник, то ли его канун. До прихода мамы я успела поужинать, повторить алфавит, прибраться в «детском уголке» рядом с печкой. Всё под непрекращающееся рыдание.
— Скажешь? — устав от слёз, дёргала я бабулю за юбку.
— Скажу, — твёрдо отвечала та.
И я выла, тёрла кулаками измученные солёной водой глаза и безудержно тряслась всем своим крохотным тельцем.
— Какая же ты злая! Не любишь меня, так и скажи! — не добившись нужного эффекта слезами, я злилась и меняла тактику воздействия.
— А воровок никто не любит, — холодно отмахивалась мать моей матери и усаживалась за вязание.
Около 17:40 в дверь постучали.
— Мама! — рванула я ко входу.
Её с работы тоже, видимо, отпустили пораньше. Но радости на лице я не заметила. С зонта стекали капли дождя, причёску растрепало на ветру, авоську оттягивали продукты. Я затащила её в коридор и, не дожидаясь бабушки, выпалила всю правду-матку:
— Мама, у нас новая девочка в саду. Юля! Такая хорошая, красивая, мы подружились. Её завтра в другую группу отведут, потому что она маленькая. Она мне календарик подарила! Я не просила, честно. Она сама! Мама, я не воровка-а-а-а-а-а-а…
Поток слов снова прервали детские рыдания. Я закрыла лицо ладошками и опустилась на пол. Женщины обменялись только им понятными знаками поверх детской головы.
— Верни, — коротко ответила мама и отошла в сторону, освобождая проход.
Я со скоростью света натянула туфельки, схватила календарик и понеслась в сад. Между ним и бабушкиной квартирой было тридцать метров. На улице накрапывало, дуло и было не жарко — осень. Но маленькая я не чувствовала ни сырости, ни холода. Нужно было непременно успеть застать Юлю в саду. А вдруг её уже забрали? И завтра я её уже не увижу. Не верну календарик. Не заслужу прощения двух самых любимых в мире женщин. Навсегда останусь воровкой…
Юля медленно завязывала шнурки в раздевалке — ну, совсем малышка. Её мама общалась с воспитательницей. Я сунула Юле в ладошку её подарок, как умела, объяснила:
— Юля, спасибо, мне нельзя, мама не разрешила, — и довольная собой и выполненной миссией понеслась домой.
Мама и бабушка весело ворковали на кухне. На столе лежали творожный рулет и бананы. Меня умыли и усадили за праздничный (или предпраздничный) стол. Принимать подарки без повода, не пытаясь за них «втридорога расплатиться», я научилась примерно к 34 годам.