— Пап, смотри, какой корабль! — Артёмка тормошил его за рукав, тыча пальцем в витрину магазина игрушек. — Он же как настоящий!
Илья оторвался от созерцания бесконечной очереди в кассе супермаркета и посмотрел на корабль. Да, игрушка и впрямь была хороша: с веревочными лестницами, надутыми парусами из настоящей ткани, с отполированным до блеска деревянным корпусом.
— Классный, — коротко согласился он, снова глянув на часы. — Потом, сынок.
«Потом» — это было самое частое слово в их новом лексиконе. «Потом купим», «потом сходим», «потом посмотрим». Раньше это слово говорила Катя. Теперь — он.
Катя «ушла за молоком» восемь месяцев назад. И просто не вернулась домой.
Сначала были звонки. Голос у неё был виноватый, плавающий, будто из-под воды. «Илюш, не злись. Я одумаюсь, я просто устала. От всего. От плиты, от расписания, от этих вечных «пап, мам, купи, дай». Мне нужно немного тишины, понимаешь?» Илья молчал, сжимая трубку. Он не понимал. Тишины? В их жизни тишины было больше, чем чего-либо. Это была тишина двух людей, которые забыли, как разговаривать друг с другом.
Потом звонки стали реже. Раз в неделю, потом в две. Голос Кати терял виноватые нотки, в нём появлялась какая-то новая, чужая бодрость. «У меня всё хорошо, Иль. Осваиваюсь. Как Тёма? Передай ему привет». «Привет» — это было хуже, чем ничего. Это было, как шлепок по щеке. Ребёнку нужно не «привет», а мама, её запах, её руки, обнимающие его или завязывающие ему шнурки. Илья это видел по тому, как Тёма каждый вечер жался к окну, как замирал, заслышав шаги на лестнице.
А потом пришло сообщение. Короткое, отточенное, как лезвие. Ни одного лишнего слова. «Илья, не мучай ни себя, ни меня. Я не могу. Не могу быть матерью и женой. Не могу вернуться к той жизни. Мне, наконец, кажется, что я начала жить. Прости».
Он перечитал эти строчки раз двадцать, сидя на кухне в полной темноте. «Начала жить». Выходит, все их девять лет — брак, рождение сына, обустройство быта — это была не жизнь? Это было затянувшееся ожидание, репетиция?
Ярость подкатила к горлу кислым комком. Он швырнул телефон об стену, услышав, как хрустнуло стекло. Потом опустошил бар, бутылку за бутылкой. Пил горькую водку из горла, пытаясь сжечь эту фразу — «начала жить». Напился вусмерть, впервые за долгое время, желая одного — нечувствия.
А наутро, сквозь адскую боль в висках и тошноту, он увидел испуганные глаза семилетнего сына. Тот сидел на краю его кровати, не решаясь разбудить. И когда Илья открыл глаза, мальчик молча, с какой-то бесконечной, недетской жалостью, потянулся к нему и принялся тереть ладонью его щетинистую, помятую щеку. Мягкими, нежными движениями, будто стирая с него всю грязь ночи, всю боль, всё отчаяние.
В этом молчаливом прикосновении был вопрос, упрёк и прощение одновременно. Илья закрыл глаза, сгорая от стыда. В тот миг он понял, что его собственная жизнь кончилась. Началась другая. В которой он был теперь за всё в ответе. Один.
Новая жизнь превратилась в бесконечный марафон. Работа — школа — магазин — дом. Готовка, уборка, уроки. Уроки были самым сложным. Илья, инженер-механик, привыкший читать чертежи, с ужасом обнаружил, что не может объяснить сыну, почему «жи-ши» пишется через «и». Артёмка злился, капризничал, тосковал по маме. Илья срывался, кричал, а потом ночью стоял под душем, пытаясь смыть с себя весь этот груз проблем.
В тот вечер всё пошло наперекосяк с самого начала. Илья задержался на работе, застряв с аварийным заказом. За Артёмом в продлёнку пришлось вызывать соседку, за что она, конечно, прочла ему нотацию. В магазине была дикая очередь. А дома выяснилось, что забыл купить молоко для каши.
— Пап, а мама когда вернётся? — вдруг спросил Артёмка, уже сидя за ужином и ковыряя вилкой в тарелке с макаронами.
Илья вздрогнул, будто его ударили. Этот вопрос звучал всё реже, но от этого не становился менее болезненным.
— Не знаю, Тёма. Ешь.
— А почему она не звонит?
— Ешь, я сказал! — голос сорвался на крик.
Артёмка вздрогнул, губы его задрожали. Он отодвинул тарелку и упёрся взглядом в стол. Илья видел, как по щеке сына скатилась круглая, как горошина, слеза. Он хотел извиниться, обнять его, но вместо этого встал и вышел на балкон, хлопнув дверью.
На улице уже стемнело. Горел фонарь, и под ним кружилась поздняя мошкара. «Я плохой отец, — думал Илья, закуривая. — Не справляюсь. Она справилась бы лучше». Он представлял, как Катя, веселая и красивая, сейчас сидит с кем-то в баре и смеётся, а он тут, с разбитым сердцем и несчастным ребёнком, которого не может утешить.
Вернувшись в комнату, он увидел, что Артёмка ушёл к себе и притворился спящим. Илья сел на краешек его кровати.
— Тёма, прости папу. Я устал.
— Я тоже устал, — прошептал мальчик, не поворачиваясь.
Илья погладил его по стриженой голове. Рука была грубой от работы, и он боялся сделать сыну больно.
— Завтра выходной. Куда хочешь сходить?
— Никуда, — упрямо буркнул Артёмка.
Илья вздохнул. Тишина в комнате звенела. Он вспомнил их последнюю ссору с Катей. Она кричала: «Ты весь в своей работе! Ты не видишь ни меня, ни сына! Ты как робот!» А он в ответ: «А кто в этой семье зарабатывает? Хорошо тебе гулять, а я пашу!» Они не слышали друг друга. И теперь он не слышал собственного сына.
На следующее утро Илья разбудил Артёма раньше обычного.
— Вставай, а то проспим.
— Что проспим? — сонно спросил мальчик.
— Приключение, — сказал Илья, и сам удивился этому слову.
Они сели в машину и поехали за город. Илья не строил планов. Он просто ехал, куда глядели глаза. Вскоре асфальт кончился, началась просёлочная дорога. Они свернули в лес. Солнце пробивалось сквозь листву.
— Пап, а куда мы? — настороженно спросил Артёмка.
— Искать клад, — ответил Илья.
Он остановил машину на краю поляны. Вытащил из багажника старый рюкзак с бутербродами и термосом. Они пошли по тропинке. Илья шёл впереди, раздвигая ветки. Вдруг он остановился, присел на корточки.
— Смотри.
На краю тропинки сидел большой жук-олень. Он важно перебирал лапками, его рога казались грозным оружием. Артёмка замер, затаив дыхание. Они смотрели на жука несколько минут, пока тот не улетел.
Дальше они нашли ручей. Илья, как в детстве, пустил по воде кораблик из коры дерева. Артёмка с восторгом бежал за ним по берегу, пока кораблик не зацепился за ветку. Потом они ели бутерброды на поваленном дереве. Молча. Но это молчание было уже другим — не тягостным, а мирным.
— Пап, а мама с нами бы так пошла? — снова спросил Артёмка, но уже без надрыва.
Илья посмотрел на сына. На его веснушки, на ясные глаза.
— Нет, — честно ответил он. — Ей было бы скучно. Она не любила комаров.
Артёмка кивнул, как будто что-то понял.
— А ты любишь?
— Нет, — улыбнулся Илья. — Но я люблю тебя. Поэтому комары — ерунда.
Он встал и протянул сыну руку.
— Пошли домой. Завтра в школу.
Вечером, укладывая Артёма спать, Илья сел на его кровать.
— Слушай, я знаю, что сейчас трудно. И я часто ошибаюсь. Но я всегда буду с тобой. Правда. Никуда не денусь.
Артёмка обнял его за шею и прижался щекой к щеке.
— Я тоже, пап.
Илья вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Он подошёл к окну. Город горел огнями. Где-то там была Катя. Её новая, веселая жизнь. А здесь была его жизнь. Неидеальная, трудная, но его. Он почувствовал странное спокойствие. Они с сыном были, как два корабля в бурном море, потерявшие гавань, но нашедшие друг друга. И чтобы ни случилось, они будут плыть дальше. Вместе.