Яна сидела на облупившейся зелёной скамейке во дворе районной поликлиники, прижимая к себе годовалую Софью, которая устала от долгого ожидания и теперь тихонько хныкала, уткнувшись в мамино плечо.
Октябрьский ветер играл с опавшими листьями, гоняя их по серому асфальту, словно насмехаясь над попытками людей найти хоть какую-то красоту в этом унылом месте. Яна машинально поглаживала дочь по спинке, чувствуя, как под тонкой курткой проступают детские рёбрышки: малышка явно по весу она была маленькая, и это добавляло материнскому сердцу новый повод для тревоги.
В кармане старой джинсовой куртки, оставшейся ей ещё со студенческих времён, лежали последние деньги — три мятые купюры и горсть мелочи, которая звенела печально, как колокольчики на могиле чьих-то надежд. Яна пересчитывала эти жалкие остатки уже в третий раз за последние полчаса, всякий раз надеясь на чудо, что деньги волшебным образом приумножаться.
Но математика оставалась неумолимой: до следующего пособия оставалось ещё две недели, а продуктов дома хватит от силы на три дня. Двадцать два года — и вся жизнь уже казалась разбитой вдребезги, как ёлочная игрушка, которую неосторожно уронил ребёнок. Яна вспоминала себя три года назад — уверенную первокурсницу педагогического института, дочь учителей, у которой было светлое будущее и чёткий план жизни.
Тогда она носила новые джинсы, встречалась с Артёмом — красивым парнем с третьего курса, сыном преуспевающих родителей, — и мир казался полным бесконечных возможностей.
— Мама... — прошептала Софья, и в этом слове было столько доверия, что у Яны перехватило дыхание.
— Да, солнышко, мама здесь, — ответила она, целуя дочку в макушку, где светлые волосики вились мягкими колечками.
Артём? Даже думать о нём было больно, словно ковырять не зажившую рану. Когда два года назад Яна сообщила ему о беременности, он сначала долго молчал, очень долго, а потом сказал только: «Это твой выбор». И исчез из её жизни так же внезапно, как осенний дождь прекращается, оставляя после себя только мокрые следы на асфальте.
Потом она узнала, что его родители срочно отправили сына доучиваться в другой город — подальше от неприятностей.
Родители... Яна зажмурилась, пытаясь прогнать воспоминания о том последнем разговоре с матерью и отцом. Мама тогда стояла у окна кухни, не поворачиваясь, и её плечи дрожали от сдерживаемых рыданий. А отец произносил приговор ровным голосом учителя истории, привыкшего излагать только факты:
— Ты опозорила семью, Яна. Мы всю жизнь работали, создавали репутацию, а ты за одну ночь всё разрушила. Мы не можем тебе помочь. Мы учителя, мы трудимся в частном лицее, где следят за репутацией. Нас уволят, если узнают, что наша дочь родила в двадцать лет от женатого... — Он запнулся, не найдя подходящего слова.
— Артём не женат, — прошептала тогда Яна.
— Для нас он женат на своём будущем, а ты — помеха этому будущему, — отрезал отец. — Собирай вещи. И больше не приходи...
Мать так и не обернулась. Даже когда Яна, рыдая, собирала свои немногие вещи, даже когда закрывала за собой дверь квартиры, где прошли все её двадцать лет.
Софья заворочалась на руках, и Яна поняла, что малышка проголодалась. В сумке лежала последняя баночка детского пюре, после неё придётся размачивать сухари в воде и кормить ребёнка этой жалкой похлёбкой. Мысль об этом вызывала такую волну отчаяния, что слёзы сами собой покатились по щекам.
— Кому мы теперь нужны, доченька? — прошептала она, покачивая девочку.
«Кому мы нужны в этом мире?» — подумала Яна. В этот момент из приоткрытого окна терапевтического отделения донеслись голоса. Две медсестры, кажется, решили покурить у окна и не подозревали, что их слышат.
— А это которая каждую неделю с ребёнком приходят? — сказал один голос. Яна с ужасом поняла, что речь идёт о ней.
— Морозова? — откликнулся второй.
— Да что с ней возиться? Мать-одиночка, двадцать два года, живёт в съёмной комнатушке. Ребёнок явно не доедает — посмотри, какая худенькая девочка. Лучше бы в детдом отдала, там хоть кормят нормально.
— Да ладно тебе, Галь, может, она старается.
— Старается, — фыркнула Галина. — Видела я таких свиристелей. Сначала нарожают от всех подряд, а потом детей мучают своей любовью. Лучше бы сразу в роддоме отказалась — и ребёнку, и себе спокойнее было бы.
— Ну, не знаю… Мне её как-то жалко. Молодая совсем.
— Жалко? А кто ей мозги вставлял, когда с парнями крутила? Нет, я считаю, такие матери только детей калечат. Смотри, какая девочка вялая — не развивается нормально. В детдоме специалисты работают, правильное питание, режим... А тут что? Голод и материнские слёзы.
Яна похолодела. Каждое слово било по сердцу, как молоток по наковальне. Она прижала Софью крепче, чувствуя, как дрожат руки. Неужели они правы? Неужели она действительно калечит дочь своей неумелой любовью? Может быть, отдать малышку в детский дом — это и правда лучший выход?
Софья подняла головку и посмотрела на маму большими серыми глазами, в которых отражалось полное доверие к миру. Она улыбнулась беззубой улыбкой и потянулась ручкой к лицу мамы, стирая слезу.
— Мама, — пролепетала малышка.
В этом слове было столько любви, что сердце Яны сжалось от нежности. Нет! Ни за что! Пусть они едят сухари, пусть живут в комнатушке, где зимой холодно, а летом душно, пусть носят одежду из секонд-хенда, но главное — они вместе. И никто, никто не разлучит их.
Яна встала со скамейки, твёрдо решив больше никогда не слушать чужие советы о том, как ей жить. Да, она молодая мать-одиночка, без образования и денег. Да, она не может обеспечить дочери роскошную жизнь. Но она может дать ей главное — настоящую, искреннюю, материнскую любовь, которой лишены многие дети даже из благополучных семей.
По дороге домой Яна зашла в продуктовый магазин. На прилавке красовались аппетитные йогурты, детские соки, печенье в ярких упаковках — всё то, что она не могла купить своей дочери. Яна выбрала самое дешёвое печенье и пакет молока, мысленно подсчитывая, хватит ли денег до конца недели.
— Тётенька, а почему вы плачете? — вдруг спросила её девочка лет шести, стоявшая рядом с тележкой, полной продуктов.
— Не приставай к тёте, Кристина! — отдёрнула дочку молодая женщина в дорогой куртке. — Некоторые люди просто не умеют радоваться жизни.
Яна поспешно вытерла глаза и поторопилась к кассе. На улице она остановилась у витрины детского магазина, где на манекенах красовались нарядные платьица и костюмчики. Софья радостно лепетала, показывая ручкой на яркие игрушки. Яна пообещала себе, что когда-нибудь, обязательно когда-нибудь, она купит дочке всё, что та захочет.
Съёмная комната встретила их привычной сыростью и запахом соседской капусты. Двенадцать квадратных метров в старой коммуналке, где скрипят полы и текут батареи, — их единственный дом. Яна постелила дочке на диване и дала ей печенье, размоченное в молоке. Софья ела с аппетитом, и это немного успокоило материнское сердце.
Пока малышка спала, Яна сидела у окна и пыталась понять, что делать дальше. Устроиться на работу с ребёнком на руках было почти невозможно — кто возьмёт молодую мать без опыта и образования? Няню нанять не на что, а родственников, которые могли бы помочь, не было. Круг замыкался, и выхода не было видно.
В кармане зазвонил старенький телефон.
На экране высветился незнакомый номер.
— Алло? — неуверенно отозвалась Яна.
— Это Яна Морозова? — спросил мужской голос.
— Да.
— Меня зовут Сергей Петрович, я из Управления соцзащиты. К нам поступил сигнал о том, что вы находитесь в трудной жизненной ситуации с малолетним ребёнком.
У Яны похолодела кровь. Кто мог пожаловаться? Соседка Валентина Ивановна, которая постоянно жаловалась на детский плач... Или те самые медсёстры из поликлиники?
— Мы хотели бы встретиться с вами, оценить условия проживания ребёнка, — продолжал голос. — Завтра, в десять утра, вас устроит?
— Я... да, — прошептала Яна, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Хорошо. До свидания.
Трубка замолчала, и Яна опустилась на стул, обхватив голову руками.
Теперь всё ясно: соц служба придёт, увидит их нищенские условия и заберёт Софью. Заберёт единственное, что у неё есть в этой жизни... Но сдаваться Яна не собиралась. Она встала, решительно вытерла слёзы и принялась убирать комнату. Если завтра решается судьба её дочери, то она будет сражаться до последнего. Пусть у них нет денег, пусть живут в коммуналке, зато у них есть любовь.
И этого должно быть достаточно.
За окном опускались сумерки, а Яна всё убирала и убирала, готовясь к самому важному экзамену в своей жизни — экзамену на право быть матерью. Она перестилала постель, протирала каждый угол, расставляла немногочисленные детские игрушки — в основном самодельные: связанные из остатков пряжи или сшитые из старых тряпочек.
Руки дрожали от усталости и нервного напряжения, но останавливаться было нельзя. Завтра каждую мелочь будут рассматривать под увеличительным стеклом, каждая пылинка станет аргументом против неё. Вспомнился день, когда она впервые привезла Софью из роддома в эту комнату. Тогда казалось — всё это временно: месяц, максимум два, пока найдётся работа и появится возможность снять что-то получше. Но временное имеет привычку становиться постоянным, особенно когда у тебя на руках грудной ребёнок, а в кармане гремят копейки.
Соседка Валентина Ивановна, женщина неопределённого возраста — с вечно недовольным лицом и привычкой совать нос в чужие дела — наверняка уже точит зубы в предвкушении завтрашнего визита. Она никогда не упускала случая напомнить Яне, какой позор она навлекла на коммунальную квартиру своим появлением.
— Нормальные люди в коммуналку с детьми не переезжают, — любила повторять Валентина Ивановна, громко хлопая дверцами шкафчиков на общей кухне. — Это что же надо было сделать, чтобы своя семья от тебя отреклась?
Яна никогда не отвечала на эти колкости — просто молча мыла детскую посуду в единственной раковине, которая вечно была забита чужими волосами и остатками еды. Но каждое слово впивалось в сердце, как заноза, неизменно напоминая о том, какой она стала изгой в этом мире.
Артём? Странно, но именно сейчас, перед лицом возможной катастрофы, Яна вспоминала не его предательство, а те несколько месяцев, когда они были счастливы. Как он приносил ей кофе между парами, как они мечтали о будущем, сидя на скамейке в институтском дворике. Как говорил, что она станет лучшим учителем начальных классов, а он — успешным юристом, и у них будет дом за городом, большая семья, собака...
— Наивная дурочка, — прошептала Яна, складывая детские вещички в комод. — Верила в сказки.
Но ведь Софья — это не ошибка. Это не "испорченная жизнь", как однажды сказал отец. Это маленькое чудо, которое каждый день дарит ей тысячу причин продолжать бороться. Когда дочка просыпается утром и тянет к ней ручки, когда улыбается своей беззубой улыбкой, когда засыпает у неё на груди, тихо посапывая носиком… В эти минуты Яна понимает: всё остальное — неважно.
продолжение