Нам не было скучно

Нам не было скучно...

Солнце хозяйничало в спальне, ошаривая ладонью луча стены, заглядывало под кровать, выискивая припрятанные там до генеральной уборки комки пыли, похожие на старую вату, застрявшую в межоконье, не ускользнули от него и вуалетки паутины, которой прикрывали свой стыд углы под потолком.

Пользуясь недолгим рассветным часом, светило выводило на чистую воду всякий непорядок и нечистоту, указывая на них, и наскоро, невнимательно потрогав занавески, возносилось в небеса до следующего утра.

- Тюль тоже не мешало бы освежить! - напоследок шептало солнце.

Пристыжённые, иные домашние хозяйки бежали в кухню за табуретом - снять занавески, и замочив их в тазу хватались за веник да тряпки, работающие - наскоро писали записки чадам, дабы те после школы не ленились, а к их приходу вылизали квартиру так, «чтобы перед солнцем не было стыдно», но всегда находились и те, которые задёргивали гардины от греха и принимались «рисовать лицо».

Пыль, она повсегда под цвет сумерек, не стоит мешать ей быть собой.

Я был одним из тех, кому оставляли записки на кухонном столе, грязную посуду в раковине и кастрюлю с жидким борщом, на дне которой лежала опутанная капустой, как водорослями, невкусная, холодная, скользкая от жира кость. Бабушка жила далеко, поэтому я просыпался не от запаха пирожков, а от удара входной двери по косяку, что доносился из коридора поутру. Мать криком перечисляла поручения на день, те, что не уместились на бумаге, а я только и думал о том, чтобы она поскорее уж скрепила наставления печатью захлопывающейся двери и оставила меня в покое.

Мать я конечно же любил, точнее - её образ, которым тешил себя в хорошие минуты, но в самом деле тяготился ею.

Сразу после как я оставался наедине с собой, то первым делом шёл в кухню, где пил холодный, чёрный до густоты чай, вприкуску с пейзажем за окном. В буфете никогда не водилось ничего «к чаю», пусто было и на улице перед домом.

Рабочие работали, школьники учились, и в эти утренние часы можно было встретить разве что почтальона, согбенного под тяжестью сумки с корреспонденцией; молочницу, толкающую тележку с бидонами или слесаря жилконторы с разводным ключом наперевес и паклей, выбивающейся из надорванного кармана на манер нечёсанного чуба.

Набив авоську бутылками из-под молока, я плёлся к пункту приёма стеклотары, до открытия которого оставался почти час, но где уже было довольно страждущих обменять пустые, стыдно звенящие сосуды на звонкую монету.

Пристроившись в конце очереди, я замирал. Мне не приходило в голову расправляться со временем каким-либо из жестоких способов, я просто наблюдал за его течением и окружающими, что барахтались на мелководье бытности, подсчитывая мелочь в кармане и прикидывая ценность своих стеклянных запасов на обмен.

Итог повсегда не совпадал с задуманным, он напрямую зависел от пола приёмщика и его настроения. Мужики, само собой, шустрили, но только с однополыми, детей и старушек не обижали, а дамы, обернув шиньон капроновой косынкой, и туго подпоясав чёрный халат, отставляли большую часть тары «в бой», выдавая заместо десяти копеек за бутылку пятачок, а то и вовсе - три копейки.

- А не хочешь, так иди отсюда! - грозно хмурилась приёмщица, нацелившись запереть окошко на бесконечный обед, из-за чего вся очередь ощетинивалась, и стоило поскорее сгрести с грязного прилавка «что дают» и убраться восвояси.