Мой Глеб всегда был моей гордостью. Поздний, единственный, вымоленный у Бога ребенок. Умный, обаятельный, с такими бездонными серыми глазами, что женщины тонули в них с первого взгляда. Когда он говорил, что работает «бизнес-консультантом по антикризисному управлению», я кивала с важным видом, хотя и не понимала до конца, что это значит. Для меня, школьной учительницы русского языка и литературы на пенсии, главным было то, что сын успешен, хорошо одет и никогда не просит у меня денег. Наоборот, каждый месяц он присылал мне на карту сумму, равную двум моим пенсиям, со словами: «Мамочка, ни в чем себе не отказывай». И я не отказывала. Я гордилась.
Первый тревожный звоночек прозвенел в маленьком уютном кафе, куда я зашла выпить кофе после визита к врачу. За соседним столиком сидел Глеб. Он меня не видел, так как сидел спиной, но я бы узнала его затылок из тысячи. А вот его спутницу я видела прекрасно. Это была ухоженная, дорого одетая женщина, лет на пятнадцать, а то и двадцать старше него. Она смотрела на Глеба с таким обожанием, с такой надеждой, что у меня неприятно защемило сердце. Я видела такой взгляд раньше — у его бывшей жены Лены, в первый год их брака.
Я невольно прислушалась. И то, что я услышала, заставило кофе в моей чашке показаться горьким ядом.
— Вы не просто красивая, — говорил Глеб своим бархатным, обволакивающим голосом. — В вас есть порода. Глубина. Большинство женщин — это ручьи, а вы — океан.
Я похолодела. Эту фразу, слово в слово, он говорил Лене на нашей первой встрече. А потом он рассказал «историю из детства». О том, как он маленьким мальчиком заблудился в лесу и понял, что главный компас в жизни — это не страх, а любовь. Эту трогательную, но выдуманную от начала и до конца историю я слышала уже в третий раз. Он рассказывал ее Лене, потом еще одной своей пассии после развода, и вот теперь — этой незнакомой женщине. Это был не флирт. Это была работа. Отточенный, выверенный спектакль.
Я ушла из кафе, чувствуя себя так, будто меня облили грязью. Но я гнала от себя страшные подозрения. Мало ли, может, это его клиентка? Может, это часть его «антикризисного управления» — говорить комплименты? Я отчаянно цеплялась за эти мысли, потому что правда была слишком чудовищной, чтобы в нее поверить.
Но сомнение, однажды поселившись в душе, точит ее, как червь. Я стала внимательнее. Я заметила, что у Глеба три разных телефона. Что его «командировки» в разные города всегда совпадают с появлением у него новых дорогих вещей — часов, запонок, пальто. Он никогда не говорил о своей работе конкретно, только общими фразами: «сложный проект», «конфиденциальная информация», «крупные инвестиции».
Развязка наступила, когда я решила сделать генеральную уборку перед его днем рождения и заглянула в его старую комнату. На антресолях стояла коробка, которую я раньше не видела. Любопытство пересилило все правила приличия. Я открыла ее. Внутри, аккуратно рассортированные по файлам, лежали доказательства другой, тайной жизни моего сына. Копии свидетельств о браке и разводе с разными женщинами из разных городов. Доверенности на управление имуществом. Дарственные на квартиры и машины, оформленные на Глеба и аннулированные через несколько месяцев. И самое страшное — толстая тетрадь, исписанная его убористым почерком. Это были «сценарии». Готовые фразы, комплименты, трогательные истории, списки любимых цветов и ресторанов для каждой «цели». У каждой женщины было кодовое имя: «Питерская Графиня», «Ростовская Вдова», «Сибирский Алмаз».
Я сидела на полу, среди этих бумаг, и не могла дышать. Мой сын, моя гордость, мой мальчик. Он был не просто лжецом. Он был хищником. Профессиональным, расчетливым охотником на одиноких, состоятельных женщин. Деньги, которые он мне присылал, были не зарплатой. Это были слезы, разбитые надежды и разрушенные жизни тех, кто поверил в его лживую любовь. Меня рвало прямо на старый ковер.
Вечером он приехал меня поздравить — как раз накануне своего дня рождения. Веселый, нарядный, с огромным букетом моих любимых пионов. Я молча провела его в его комнату. Коробка стояла открытой на кровати.
Он посмотрел на коробку, потом на меня. И даже не попытался ничего отрицать. На его лице не было ни стыда, ни раскаяния. Только холодное раздражение, как будто я застала его не за преступлением, а за детской шалостью.
— Ну, теперь ты знаешь, — сказал он спокойно, ставя букет на стол. — Надеюсь, мы можем не превращать это в дешевую мелодраму?
— Глеб… как ты мог? — только и смогла прошептать я.
— Мама, это просто бизнес, — он вздохнул, как будто объяснял мне, неразумной, прописную истину. — Я не краду, не убиваю. Я даю этим женщинам то, чего они хотят больше всего на свете, — внимание, заботу, иллюзию любви. Они счастливы. А за счастье надо платить. Они платят деньгами, которые им все равно девать некуда. Все по-честному.
— По-честному? — мой голос зазвенел от гнева. — Ты разрушаешь их жизни! Ты втаптываешь в грязь их доверие! Это не бизнес, это подлость!
— Это выживание, — отрезал он. — В этом мире выживает тот, кто умнее и хитрее. Ты меня этому не учила? Ты учила меня литературе, где все страдают и умирают во имя высоких идеалов. А я хочу жить. Хорошо жить. Здесь и сейчас.
Мы говорили, точнее, кричали, несколько часов. Я взывала к его совести, к памяти его отца, ко всему святому, во что я верила. А он смотрел на меня как на досадное препятствие. Я поняла, что тот мальчик, которого я любила, умер. На его месте был циничный, чужой мне человек.
Последней каплей стала папка с надписью «Новый проект. Московская Несмеяна». В ней я нашла информацию о его следующей жертве. Елена Аркадьевна Воронцова. Недавно овдовевшая владелица сети художественных салонов. И тут я застыла. Лена Воронцова была близкой подругой моей покойной приятельницы. Я знала ее как доброго, ранимого, глубоко порядочного человека, которая тяжело переживала смерть мужа. И теперь мой сын собирался уничтожить и ее.
Я поняла, что должна его остановить. Не ради закона. Не ради других женщин. Ради памяти о том мальчике, которым он когда-то был. Я должна была это сделать, даже если это означало навсегда его потерять.
Я узнала, где и когда он собирается сделать ей «предложение». В дорогом ресторане на крыше, с видом на ночную Москву. Я надела свое лучшее, единственное приличное платье, и поехала туда.
Я увидела их за столиком у панорамного окна. Глеб держал ее руку и что-то нежно говорил. Елена смотрела на него влажными, счастливыми глазами. В этот момент он достал из кармана бархатную коробочку. Я поняла, что больше ждать нельзя.
Я подошла к их столу.
— Леночка, здравствуй! Какая встреча! — я улыбнулась так радушно, как только могла.
Елена удивленно подняла на меня глаза, узнавая. Глеб обернулся, и его лицо превратилось в каменную маску.
— Галина Сергеевна? Вы… что вы здесь делаете?
— Зашла поужинать, — беззаботно ответила я, а потом посмотрела на сына. — Глебушка, сынок, а ты почему не сказал, что вы знакомы с Еленой Аркадьевной? Мир тесен! Я так рада за вас! Леночка, вы знаете, мой сын — такой заботливый! Вот недавно ездил в Петербург, навещал свою бывшую тещу, Маргариту Ивановну. Она так по нему скучает после их развода с Катенькой! Все еще надеется, что он вернет ей деньги за ту дачу под Выборгом, которую они так и не достроили.
Я говорила спокойно, с материнской улыбкой, но каждое слово было ударом. Я видела, как лицо Глеба становится белым. А в глазах Елены счастье сменяется недоумением, потом подозрением, а потом — ужасом понимания. Она медленно выдернула свою руку из его руки.
— Какой развод? Какая дача? — тихо спросила она, глядя не на меня, а на Глеба.
Мой сын молчал, испепеляя меня взглядом. А я просто положила на стол маленькую фотографию из его коробки. На ней Глеб обнимал улыбающуюся блондинку на фоне недостроенного дома. «Питерская Графиня».
Елена встала, бросила салфетку на стол и, не сказав ни слова, пошла к выходу. Глеб даже не попытался ее остановить. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что мне стало холодно.
— Ты. Все. Разрушила, — процедил он сквозь зубы.
— Я разрушила твой «бизнес», — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Может быть, это даст тебе шанс снова построить жизнь.
Я развернулась и пошла прочь. Я не знаю, что будет дальше. Скорее всего, я потеряла сына навсегда. Но в ту ночь, в такси, по дороге в свою пустую квартиру, я впервые за долгое время не чувствовала стыда за него. Я чувствовала только боль. Ту чистую, горькую боль, которую может чувствовать только мать, сделавшая самый страшный выбор в своей жизни.