Старая дача пахла так, как может пахнуть только прошлое: сушеными травами, остывшей печкой и пыльными книгами. Я разбирала ее в одиночестве. Родители ушли, и этот маленький домик, когда-то бывший центром нашей вселенной, превратился в молчаливый склад воспоминаний. Каждая вещь, каждая трещинка на стене рассказывала свою историю. Вот дедушкина удочка, с которой он учил меня ловить карасей. Вот бабушкина швейная машинка, на которой она строчила мне смешные ситцевые платья. Работа продвигалась медленно, потому что я то и дело застывала над какой-нибудь находкой, уносясь мыслями на сорок лет назад.
Самым сложным бастионом были антресоли. Дед складывал туда все, что могло «когда-нибудь пригодиться». Старые подшивки «Науки и жизни», сломанный патефон, коробки с какими-то радиодеталями. Разбирая очередную стопку пожелтевших газет, я наткнулась на небольшую картонную коробку из-под леденцов «Монпансье». Внутри, завернутая в носовой платок, лежала она. Сберегательная книжка СССР. Темно-синяя, с гербом на обложке. Я открыла ее с замиранием сердца. Книжка была оформлена на имя моего деда, Ивана Петровича.
Я скользила взглядом по аккуратным строчкам, выведенным фиолетовыми чернилами. Взносы были небольшими, но регулярными. Дед откладывал с каждой зарплаты, с каждой премии. И последняя страница… Я не поверила своим глазам. Итоговая сумма, обведенная жирной чертой, составляла десять тысяч рублей. Десять тысяч! В 1985 году на эти деньги можно было купить новую «Волгу». Или вступить в кооператив и получить двухкомнатную квартиру. Это было целое состояние, сокровище, о котором никто в семье никогда не упоминал. Дед умер внезапно, от инфаркта, и, видимо, просто не успел никому рассказать о своей тайне.
Сердце заколотилось. Я сидела на пыльном чердаке, сжимая в руках этот пожелтевший прямоугольник картона, и в голове уже роились мысли. Десять тысяч советских рублей… А сколько это сейчас? Наверняка же есть какая-то компенсация, индексация. Может, это не целое состояние, но все равно приличные деньги. Внуку как раз нужен новый компьютер, у дочки ипотека… Я спустилась с чердака совершенно другим человеком. Усталость как рукой сняло. Во мне проснулся азарт кладоискателя.
На следующий день, прижав к груди драгоценную находку, я отправилась в центральное отделение главного банка страны. Современное, гулкое здание из стекла и бетона, где по мраморному полу скользили электронные консультанты. Я взяла талончик и стала ждать своей очереди, чувствуя себя путешественницей во времени.
— Чем могу помочь? — молоденькая девушка за стойкой ослепительно улыбнулась мне.
— Здравствуйте. Я бы хотела узнать по поводу вклада, — я с торжественным видом положила перед ней сберкнижку.
Улыбка на ее лице сменилась недоумением. Она взяла книжку в руки, покрутила ее, как диковинный артефакт.
— А что это? — спросила она.
Я на секунду потеряла дар речи.
— Это сберегательная книжка. Советского образца.
— Ааа… — протянула она, и в ее голосе прозвучало то самое снисхождение, с которым юность смотрит на глубокую старость. — Я сейчас позову старшего специалиста.
Вернулась она с женщиной постарше, лет сорока, с усталым и деловым видом. Та взяла книжку уже более уверенно.
— Так, смотрим. Вклад до 1991 года… Сумма… — она посмотрела на последнюю страницу, и ее брови поползли на лоб. — Десять тысяч?
Она подняла на меня глаза, и в ее взгляде я прочла смесь жалости и раздражения. Так смотрят на городских сумасшедших, которые приходят в госучреждения со своими странными идеями.
— И что вы хотите? — спросила она уже без всякой вежливости.
— Я хочу узнать, могу ли я получить эти деньги? Или компенсацию?
Женщина тяжело вздохнула, как будто я отняла у нее последний час жизни.
— Послушайте. После деноминаций, инфляций и реформ… эти ваши десять тысяч превратились… сейчас посчитаю… — она несколько раз щелкнула по клавишам калькулятора. — В общем, с учетом всех компенсаций, которые вам полагаются как наследнице, мы можем выплатить вам… четыре тысячи триста двадцать два рубля и восемнадцать копеек.
Она произнесла это таким тоном, будто делала мне величайшее одолжение.
Четыре тысячи. За целое состояние. За мечту о «Волге». За годы, когда мой дед, отказывая себе во всем, откладывал копеечку к копеечке, веря в государство и в нерушимость своих сбережений. Это было не просто разочарование. Это был плевок в лицо. Плевок в память о нем, о миллионах таких же, как он, обманутых и обобранных.
— Вы издеваетесь? — тихо спросила я.
— Женщина, я вам озвучила то, что положено по закону, — отрезала она. — Будете оформлять получение?
Я сидела перед ней, униженная и раздавленная. В горле стоял ком. Хотелось кричать, плакать, доказывать что-то. Но я видела перед собой холодные, равнодушные глаза системы, для которой мой дед и его жизнь были лишь строчкой в архивной базе данных.
Я машинально взяла сберкнижку в руки, чтобы убрать ее в сумку. И тут мои пальцы нащупали уплотнение между последней страницей и картонной обложкой. Я аккуратно отогнула край. Там был вклеен крошечный кармашек, а в нем — сложенный вчетверо листок из школьной тетради. Я развернула его. Дрожащим дедушкиным почерком было написано:
«Дочка, или кто из своих найдет эту книжку. Знаю, что времена меняются. Может статься, что все эти деньги превратятся в пыль. Не горюй. Я копил их не на машину и не на дачу. Я хотел, чтобы в нашей семье всегда была „подушка безопасности“ для доброго дела. Если так случится, что от рублей останутся одни воспоминания, а ты найдешь этот тайник, знай — мое главное наследство не в деньгах. Посмотри вокруг. Наверняка рядом есть тот, кому нужна помощь. Помоги. Чем сможешь. И тогда мой вклад не пропадет. Твой дед Ваня».
Я дочитала и подняла глаза на банковскую служащую. Она смотрела на меня с нетерпением.
— Ну так что, оформляем?
— Нет, — твердо сказала я. — Не нужно мне ваших денег.
Я встала и, не оборачиваясь, пошла к выходу. Я шла по гулкому мраморному залу, а в ушах у меня звучал голос деда. Я вышла на шумную улицу и впервые за долгое время почувствовала не горечь, а светлую, тихую радость.
Я знала, что я сделаю. Я помнила, что соседка по даче, одинокая старушка, уже второй год не могла починить протекающую крышу. Я знала, что в нашем подъезде живет молодая семья с больным ребенком, которым постоянно не хватает денег на лекарства. Я знала, что приют для бездомных собак, который держала на своем энтузиазме одна женщина, вечно нуждался в корме.
Дедушкины деньги действительно превратились в пыль. Но его любовь, его мудрость, его наказ — остались. И это было наследство поважнее любых сокровищ.
В тот же день я выставила на продажу дедушкин патефон и коллекцию редких марок, которые тоже нашла на антресолях. Вещи, которые, в отличие от денег, обрели со временем настоящую цену. Вырученной суммы с лихвой хватило на новую крышу для соседки и на годовой запас лекарств для больного малыша.
А сберкнижку я вставила в рамочку и повесила на стену на даче. И каждый раз, когда я смотрю на нее, я понимаю, что мой дед был самым богатым человеком на свете. Потому что он сумел оставить после себя то, что не подвержено инфляции — доброту.