- Ляксевна! На МОПРа бесплатную столовку открыли, по талонам. Ничё кормят. Хлеба по три куска, режут толсто. В супе мясинки плавают. Сёдни каклетки были, каша греча. Добавку позволено в кульке унести, - доверительно поделилась бабушка Клепикова.
Инна Алексеевна поняла, что надо срочно что-то менять в своей жизни. Пересмотреть одежду, поведение, причёску, может быть. Вот так незаметно на пенсии человек опускается, дичает, замшеет. Встречи с людьми для неё давно заменили книжки и радиоспектакли. Но оказалось, его, живое общение ничем нельзя заменить.
- Старушатнику во дворе ни-ни, - предупредила Клепикова. - Это ж саранча, а ты женщина степенная, стеснительная, много не унесёшь. А МОПРа — это нужно сесть на однёрку, - она ткнула пальцем в грациозно-грузно выплывающий из-за угла трамвай.
- На «единицу». Нет такого слова «однёрка», - поправила Инна Алексеевна. Про резанувшее слух «сёдня» промолчала. Она всю жизнь преподавала в гимназии словесность, и неправильное произношение было острый нож в сердце. Не только у музыкантов бывает болезненно-обострённый слух.
В молодости подружка Надежда со свиданий звонила шёпотом:
- Я из автомата. Срочно посмотри, что значит слово «аутентичный». А «манкировать»? Вы, говорит, мною манкируете. Начитанный, чёрт, попался, подумает, я дура неотёсанная.
После выяснилось: кавалер, чтобы сразить даму эрудицией, перед рестораном ночи напролёт штудировал словарь.
Надежда была сдобная, мяконькая как булочка, железнодорожное имя ей не шло. Почему железнодорожное? Потому что было для неё слишком грубое это сочетание дребезжащего «ж» и деревянных «д». Ей бы быть Лялей, Олей или Юленькой.
Дома Инна Алексеевна встала перед полоской зеркала в дверце шифоньера: если отойти, вмещалась туда вся. Можно ли назвать причёской усохший с годами узелок волос, схваченный гребешком? Старомодно, но удобно: волосики не рассыпаются, не треплются ветром, не лезут в глаза. Любимый серый жакетик с твёрдыми подкладными плечами, на лацкане остались дырочки от брошки-эмалевой незабудки.
Попробовать повязать полосатый прозрачный шарфик: можно как галстук, а можно кокетливо закинуть за спину: пускай развевается?
Вздохнула, влезла в меховую кацавейку (всё время мёрзла) и расстроенно села на кровать. Тут шарфиком дело не поправишь. Плохи твои дела, Инна Алексеевна. Бери кулёк и топай с бабушкой Клепиковой за гречневой кашей с «каклеткой».
***
Как получилось, что на излёте пятого десятка нагрянуло одиночество? Людей к себе приглашать стеснялась: квартирка бедная, облезлая, да и не умела наводить уют. Однажды были сантехники, уходя, один другому кинул: «Ну и конура». Напрашиваться в гости — была для этого слишком мнительна. По телефону с ней мило пощебечут: «Конечно, Инна Алексеевна, всегда рады». Положат трубку и воскликнут: «Господи, как некстати, в самый неподходящий момент!»
Прокатив это в воображении, она бы скорее умерла: нет, нет, нет.
В конце концов, не так уж Инна Алексеевна одинока. А улица-то на что? А очереди? Самая молчаливая, ушедшая в себя, выстраивалась на остановках на утренний трамвай. Вечером — усталая и тоже замкнутая. Только дети лепетали, грели сердце. Самые душевные и общительные очереди были в больнице и на огородные автобусы. Раскрывались полные перипетий домашние санты барбары: со скандальными невестками, ленивыми зятьями, хорошими и злыми соседями. Инна Алексеевна присаживалась, пристраивалась, прислушивалась, немножко подпитывалась чужими страстями — ей хватало.
При этом не забывала по привычке педантично про себя править ошибки в словах и ударениях. И в торговом центре, бродя вдоль сияющих витрин, читая названия товаров, не могла выключить в себе училку. Что такое: «препарат от калорацких жуков»?! А это что за зверь такой: «жостик»? «Мазайка для детей от трёх лет». Голову сломаешь, пока поймёшь, что дед Мазай тут ни при чём: речь идёт о мозаике и джойстике. Чем занимались за партой одиннадцать лет девочки продавцы?! Кто учил их русскому языку, посмотреть бы в глаза педагогам.
А самое страшное: мат. Он дырявил ауру как дуршлаг, от него корчилась и кусочками отмирала душа Инны Алексеевны.
Мат мату рознь. Одна писательница сравнивала вкрапления запретных словечек с посверкивающими драгоценными камушками. Маленькими бриллиантами. Перчинками в блюде, изюминками в булке. Мысленно выковырните изюминки: не то, пресно, чего-то не хватает.
Бывает нечаянный мат: когда на ногу падает чугунная батарея («Этот Василий Алибабаевич, этот нехороший человек мне на ногу батарею сбросил, падла!»)
Бывает чёрная брань от беспросветности, безысходности: у работяг, вкалывающих за копейки.
Бывает тяжёлый, страшный мат, когда идут на смерть (Старшина Васков отведёт своих девчат за скалы, чтоб мата не слыхали, потому что без рукопашной тут не обойдётся»).
Бывает жалкий потявкивающий подростковый матерок: трусоватый, для бравады и для связки убогих слов.
Уличный бессмысленный, ленивый мат— от озлобленности и недовольства жизнью. Когда человек полон грязи, и она в нём не помещается, зловонными толчками булькает наружу. Желательно чтобы при этом было обрызгано большее количество людей: ишь, чистенькими хотели остаться. А я вот вам.
Эта потребность сродни болезни копролалии, не зря же мамы в детстве грозили помыть язык хозяйственным мылом.
***
Позвонила Надежда. Она к своим годам уже была увешана гроздьями внучат. Летят по горящей в Турцию, не поживёт ли Иннуля на их даче? И дача под присмотром, и подруге свежий воздух. Овощных грядок нет - они люди современные, продвинутые. Зато есть качели: мягкий диван под балдахином, с москитной сеткой, и мангал (пользоваться нельзя: ты, Инночка, рассеянный человек — вдруг пожар. Приедем — тогда уж забабахаем шашлычок).
От неё требуется только жить в домике, гулять и поливать клумбы. Можно пропалывать кусты пионов - «если будет желание, Инночка, только если будет желание». С любым вопросом обращаться к соседу, у него инвентарь на все случаи жизни, зовут Ян Иванович.
***
- Янчик, как ты будешь жить на этом свете? Как ты будешь жить?! - восклицала мать.
В первый же день у деревенской бабушки он явился с прогулки в разодранной, вымазанной в грязи и тине рубашке, с глазом, заплывшим фиолетовым кровоподтёком. Он успел только дойти до болота, где бродили мальчишки в резиновых сапогах, чрезмерно пристально вглядываясь под ноги. Кого-то искали.
Кто из нас не надувал в детстве лягушек? Ян не надувал лягушек! И когда увидел, с нечленораздельным воплем и сжатыми кулачонками побежал на маленьких экзекуторов. Он недооценил численное и физическое превосходство врага и переоценил свои силы. Впрочем, в эту минуту о том не думал.
Потом на деревенской дороге увидел раздавленную лягушку, то, что от неё осталось: высохшая распластанная шкурка. С ним случилась истерика с икотой и катанием по земле. И только когда мать на ходу придумала, что это заколдованная Василиса Прекрасная, которая сбросила кожу и сейчас танцует в ансамбле «Берёзка» в кокошнике и красных сапожках — он успокоился. Дома положил шкурку в коробочку: Кощей Бессмертный понесёт Василису в подземелье — а шкурка вот она, ждёт хозяйку.
- Как ты будешь жить на этом свете, Ян? Как ты будешь жить?!
Бабушка попросила его зарядить мышеловку в чулане. Застукала за тем, что внук насаживал сало на самый конец проволоки: с расчётом, чтобы мышь успела стянуть обед, а удар бы вышел холостым. «Мышка ведь тоже человек, жить хочет», - рассудил он. И был навсегда освобождён от данной ответственной обязанности.
У деда выпустил червей, накопанных к рыбалке. «Разматываю удочку, а в банке одна земля, одна земля», - сокрушался дед. Прижатый к стенке неопровержимыми доказательствами, преступник сознался в содеянном и даже имел наглость прочесть деду философскую лекцию. Учёные доказали, что всё на земле, даже трава, кричит от боли, только мы не слышим. И на том свете воздастся полной мерой по грехам нашим, а значит, мальчишкам вставят соломинку и будут дуть, пока изо ртов не полезут кишочки. А дедушку будут насаживать за губу на крючок и забрасывать в воду ровно столько раз, сколько он проделывал эту процедуру над червяками. А если посчитать пойманную и выпотрошенную за его жизнь рыбу — так дед вообще рыбный Чикатило.
- Ага. Вон что. Та-ак, - сказал дед. Когда Ян с наслаждением вонзил зубы в принесённую бабушкой вымытую сладкую морковку, без церемоний выдрал её из внуковского рта со словами: «Куда?! Морковке больно!» За обедом, хотя бабушка делала страшные глаза, отодвинул тарелку, потому что ведь там сварены заживо в страшных мучениях овощи, не говоря об обезглавленном безвинном цыплёнке, который утром бегал по двору… «А чего с ним церемониться? - объяснил дед. - Я же Чикатило».
Ян вылез из-за стола и, голодный, сидел на крылечке, пытаясь совместить несовместимое, соединить несоединимое, состыковать нестыкуемое: как выжить в этой жизни, никого при этом не слопав? По всему выходило: никак.
Жук ел траву, жука клевала птица.
Хорёк пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существо смотрели из травы.
И рефреном сопровождало его жизнь мамино:
- Как ты будешь жить на свете? Как будешь жить?!
***
- Бабуся, проснись! Калитка настежь, соседские куры в клумбе роются!
Тряпичная кучка на диване-качелях зашевелилась, стряхнула с себя меховую кофту и села, свесив ножки, собирая гребнем волосы в узелок.
- Извините, - смутился Ян Иванович. - Думаю, кто под шубой лежит, а это моя новая соседка. Здравствуйте. Куры, говорю, в Надюшиной клумбе роются.
И первое время звал её «соседка под шубой». Инна Алексеевна ещё больше укрепилась в мысли, что нужно избавляться от привычки кутаться в сто одёжек. Начать закаляться, выбросить кацавейку, приобрести, как все пенсионерки, ядовито-розовый плюшевый спортивный костюм, подстричься, наконец, ёжиком, покраситься тоже в розовый. Приехали, дальше некуда: ровесник назвал её бабусей!
- А вот это напрасно, - крикнул он на следующий день через забор, увидев в руках Инны Алексеевны трёхлитровый дымящийся чайник. Она обнаружила в углу сада песочную муравьиную горку, связалась с Турцией и, по совету Надежды, собралась залить муравейник кипятком. - Муравьиные норы уходят на полметра в землю. Царица останется в живых и соберёт вокруг себя уцелевшую колонию.
Про то, что за каждое насекомое на том свете Инну Алексеевну будут поливать кипящей водой из чайника — благоразумно умолчал. Жизнь давно научила его держать язык за зубами.
Инна Алексеевна растерялась:
- Что же делать?
- В идеале поселить на участке природного врага садовых муравьёв: жаб, ящериц, божьих коровок. Птицы недурно их клюют, - он оседлал забор и прочёл краткую лекцию об экологии, о нарушенных пищевых цепочках...
Мягкая, свободная, грамотная речь елеем лилась в уши Инны Алексеевны. При этом (выяснилось позже) никакой не гуманитарий — рядовой инженер. Но какой приятный, благородный серебряный мужчина! Нет, пора, пора купить розовый костюм и сменить причёску.
***
Никакой причёски, конечно, Инна Алексеевна не сменила. Она нравилась ему какая есть: с кацавейкой, с узелком с торчащими волосинками, с гребешком — всё, всё ему в ней безоговорочно нравилось. Даже такая несведующая женщина, как она, поняла это, ловя на себе заинтересованные взгляды — и по-юному перехватывало сердце и дыхание.
Говорили обо всём на свете: о жизни, любви, литературе. Раскрасневшаяся Инна Алексеевна ужасалась тенденции последних лет всё запрещать. Запреты лишь разжигают интерес к запретному плоду - история тому подтверждение. Ну что это: давайте сожжём «Анну Каренину» как пропаганду суицида, а заодно «Трёх сестёр» и «Крейцерову сонату» - там же готовый гимн чайлдфри! У запретов нет дна.
Спорили о фильмах пятидесятых: он сравнивал их с глотком ключевой воды, а Инна Алексеевна говорила: душные. Душные своей шитой белыми нитками правильностью, тыканьем носом («Вот, вот как надо!»), примитивом, картонными героями: они либо воплощение зла, либо белые и пушистые. В жизни так не бывает, люди интересны своей сложностью, многоплановостью, противоречивостью.
Ян Иванович мягко возражал что-то насчёт золотой середины. Она вспыхивала, по-девчоночьи воинственно вздрагивал узелок на затылке - и опускала глаза под его внимательным любующимся взглядом. Никто никогда на неё так не смотрел.
Чтобы стряхнуть неловкость, переходили не разговор о шести сотках — единственном островке, уголочке, куда ещё не проник хаос, не запустило лапу государство, хотя уже примеривалось. Последнее пристанище, где человек что-то сам решает. Не зря же люди рвутся, лелеют, вылизывают каждый сантиметрик этого клочка земли.
***
От сумы и от тюрьмы… Проходя мимо следственного изолятора, думала ли, что придётся стоять в переминающейся маленькой очереди к окошку, где принимают передачи? Заметила: жён и сестёр от матерей всегда можно было отличить по глубине печали в глазах. Мать плачет — река шумит, сестра плачет — ручеёк журчит, жена плачет — роса выпала.
А она кто Яну Ивановичу? Никто, огородная соседка. В пакете передача: долгоиграющие карамельки, ириски, цибики хорошего чаю, шоколад, сухофрукты, папиросы — курящим сокамерникам. Меховая кацавейка: потому что в камере прохладно, и потому что «пахнет Вами. Надену — буду думать о Вас» - так нацарапал он в записке. Они даже на «ты» не успели перейти.
В тот день отправились в магазин за хлебом-молоком. На крыльце громко матерился здоровенный мужик, едва стоял на ногах. Инна Алексеевна сжалась, побледнела, часто задышала: «Ах, уйдёмте, уйдёмте скорее!»
- Нельзя ли при даме потише? - попросил Ян Иванович.
- Кого? Да я её и её маму...
Если бы он пёр на них — можно было бы засчитать за самооборону. Но выпитый в непомерных дозах алкоголь сделал мужика лицом, находящимся в заведомо беспомощном состоянии. Ян Иванович пушинкой взлетел на крыльцо и толкнул похабника сухой ручкой в грудь. Этого хватило, чтобы мужик качнулся и рухнул со всего роста лбом о железную полоску, о которую скребут ноги.
***
Ян Иванович писал, что в заключении у него первые трое суток болел рот. Инна Алексеевна читала о тюремных нравах и ужаснулась, вообразив страшное. Избили или того хуже. Оказалось: рот болел от непрерывного смеха. Народ подобрался с юмором, а может, таким образом сбрасывал стресс.
Сегодня она встречалась с адвокатом: условкой вряд ли отделаться, светит год-полтора колонии-поселения. На возмещение морального и физического пострадавшему наскребут по сусекам. Для себя решила: поедет за Яном Ивановичем куда бы ни было.
- Ну ты декабристка! Да вы же Инь и Янь: Инна и Ян! - ахнула загорелая, просолённая Турцией Надежда. Она в некотором роде чувствовала вину за происшедшее — не пригласи на дачу подругу, знакомство бы не состоялось, и ничего бы не случилось.
Но ничего —это чернота, пустота.Нет ничего страшнее слова «ничего». Ничего - это миллиарды могущих родиться, но не родившихся, оставшихся в небытии младенцев. Ничего ждёт нас после ухода. Инна Алексеевна была атеисткой, вера и безверие тоже были предметом их ожесточённых прогулочных дискуссий.
Но вдруг задумалась. Ведь не может быть, чтобы после смерти от любви ничего не осталось — куда-то же девается это большое необъяснимое, настоящее, аутентичное чувство, которое единственное пока не даёт обрушиться этому миру.