Призрак Петра и русский Гамлет
Вечерний Петербург конца XVIII века. Двое гуляют по набережной – один в простом военном мундире, другой в ослепительном щегольском кафтане. Весёлый разговор прерывает странный голос:
«Павел, бедный Павел…»
В мраке появляется фигура в испанском плаще и шляпе, надвинутой на глаза. Орлиный взгляд, смуглый лоб, строгая улыбка – это сам Пётр Великий, прадед наследника престола Павла Петровича. Призрак предостерегает: «Не особенно привязывайся к этому миру, Павел, ты недолго останешься в нём».
Потрясённый Павел оборачивается к своему спутнику: «Ты видишь его? Слышишь эти слова?» – «Никого, ваше высочество, рядом нет…» – отвечает франтоватый кавалер. Так родилось прозвище «Русский Гамлет» – так называли Павла I за мрачную предчувствительность.
Но не меньше внимания заслуживает и тот самый спутник – блестящий князь Александр Борисович Куракин, за любовь к роскоши прозванный «бриллиантовым».
Дружба с будущим императором
Куракин происходил из древнего рода, восходившего к Гедимину и Владимиру Красному Солнышку. С детства он был товарищем игр великого князя Павла. Их сблизил общий наставник – граф Никита Панин, фактически «второй отец» Павла. Даже годы учёбы за границей не прервали их дружбы: из Альбертины в Киле и Лейденского университета Александр писал трогательные письма наследнику: «Как мне приятно, что ваше высочество удостаивает меня своими милостями».
Учёба принесла князю знание языков, вкус к наукам и европейскому просвещению. Но правила академий о скромности и целомудрии он нарушал с лёгкой усмешкой. Вернувшись в Россию, Александр сразу оказался в ближайшем круге цесаревича и сопровождал Павла в путешествиях по Европе. Его считали самым изящным кавалером свиты, а герцог Тосканский называл «наиболее тонким» из русских вельмож.
Опала Екатерины и «Надеждино»
Успехи при дворе закончились внезапно. Екатерина II опасалась масонских связей Куракина и его чрезмерной близости к наследнику. Письма друзей, в которых скользили вольнодумные фразы, лишь усилили подозрения. Четырнадцать лет Александр провёл в саратовском имении, которое символично назвал Надеждино – в память о надежде на возвращение ко двору.
Здесь он развернулся как настоящий меценат и эстет. По проекту Джакомо Кваренги вырос трёхэтажный дворец с восьмидесятью залами, облицованными цветным алебастром. Галерея насчитывала сотни полотен, в парке стояли храмы Дружбы, Истины, Терпения, а дорожки назывались именами друзей. Куракин содержал целый «маленький двор»: шталмейстеров, библиотекарей, капельмейстеров – все дворяне, получавшие щедрое жалование. Гостей встречали «открытые столы», свободный доступ к экипажам и лодкам, собственный театр и оркестр.
Культ Павла
Несмотря на опалу, Куракин не прекращал переписку с Павлом. В Надеждине он создал настоящий культ будущего императора: бюсты, портреты, аллеи и храмы носили имя великого князя. Лишь в одном они расходились – во взглядах на одежду. Павел предпочитал прусскую строгость, а Александр превратил костюм в произведение искусства.
Мания элегантности
Каждое утро камердинер приносил князю альбом с образцами тканей и описанием костюмов. К каждому наряду подбирались шпаги, пряжки, табакерки и даже перстни. Любая несогласованность могла довести хозяина до обморока. Однажды, играя в карты у императрицы, он обнаружил, что перстень не подходит к табакерке – и в волнении проиграл крупную сумму.
Но это был не раб моды, а творец собственного стиля. «Он хотел казаться не модником, а великим господином», – писал современник. Бархат, парча, алмазные пуговицы и перстни стали его фирменным кодом. Даже в эпоху скромности при Александре I Куракин ездил в золочёной карете с цугом лошадей и свитой скороходов.
Любовь без брака
При всей страсти к женскому обществу князь так и остался холостяком. Он рассуждал, что выбор жены должен быть делом рассудка, а не страсти. Сердце его склонялось к прекрасной, но небогатой Софии Ферзен, затем к дочери Алексея Орлова – но ни один брак не состоялся.
Современники насмешливо относили Куракина к типу «пустомозглых» холостяков, ищущих невест с невозможными сочетаниями красоты, богатства и древности рода. Тем временем у князя появлялись многочисленные внебрачные дети – по преданиям, их было до семидесяти. Некоторым он пожаловал дворянство и звучные фамилии Вревских и Сердобининых.
Политик, меценат и писатель
Щеголь и эпикуреец, Куракин был человеком своего века – блестящего и противоречивого. Он сотрудничал с историками Новиковым и Бантыш-Каменским, издавал книги на русском и французском, поддерживал писателей, покровительствовал поэту Ипполиту Богдановичу. Интересовался агрономией и применял европейские методы хозяйствования, за что был принят в Вольное экономическое общество.
После смерти Екатерины II на него пролился дождь милостей от Павла I: князь получил высокие чины, а вскоре стал гофмаршалом.
Чудесное спасение и последние годы
Даже в зрелости Куракин не изменял любви к блеску. В 1810 году на парижском балу у австрийского посла вспыхнул страшный пожар. Золочёный мундир князя, нагревшись, но не расплавившись, стал для него своеобразной бронёй. Он получил ожоги и потерял драгоценности на сумму в 70 тысяч франков, но спас не только себя, но и множество дам, оставаясь до конца кавалером в полном смысле слова.
Наследие «бриллиантового князя»
Александр Борисович Куракин соединил в себе черты эпохи Просвещения и русского барокко: блеск и расточительность, утончённый вкус и политическую проницательность, донжуанство и меценатство. Его жизнь – словно яркая витрина XVIII века, когда роскошь и игра были не прихотью, а языком власти и способом утверждения личности.
Сегодня, читая о его пышных приёмах, изысканных костюмах и любовных похождениях, мы видим не просто русского денди, но и живое отражение того противоречивого времени, когда Россия училась быть европейской державой, не теряя собственной самобытности.