Воздух в Ущельном был другим. Не просто горным – тяжелым, пропитанным вековой пылью камней, дымом очагов и чем-то еще… неосязаемым, что заставляло кожу покрываться мурашками по вечерам. Особенно когда туман, как белая река, заливала ущелье, отрезая село от мира. Зарина всегда чувствовала это – смутное беспокойство, спрятанное под слоем привычной жизни: запахом горячего хлеба, криком петухов, убаюкивающим гулом реки Дарвагчай внизу.
Детство ее было выткано из нитей дружбы с Мариной. Неразлучными они бегали по кривым улочкам, где дома из серого камня лепились друг к другу, как испуганные овцы. И даже сейчас, в пятнадцать, были моменты, когда мир казался прочным и простым. Вот они, согнувшись над большим тазиком во дворе дома Зарины, вместе стирают простыни. Солнце припекает спины, мыльная пена лезет в нос, а Марина, сжав мокрую ткань, брызгает водой Зарине в лицо. Та вскрикивает со смехом, хватает свой мокрый комок и – шлеп! – отвечает тем же.
Смех звенит под синим небом, пока мать Зарины, Айшат, не выглядывает из кухни: «Эй, работницы! Воду не разлейте, белье не порвите!».
«Да ладно, мам!» – отмахивается Зарина, все еще хихикая. – «Марина же помогает!».
Айшат качает головой, но в уголках губ теплится улыбка: «Помогает… Помогает воду лить мимо корыта. Ладно, идите, чуду остывает».
За столом, обжигаясь горячим тестом, они шепчутся о важном: о Исмаиле, который сегодня так странно посмотрел на Зарину; о мечте Марины уехать в горы, к самым орлам; о страшной тайне старухи Гюльнары, которая, по слухам, знает, где спрятан клад времен Шамиля. В такие моменты тень ущелья отступала, и Зарина верила, что их дружба – это скала, о которую разобьются любые страхи.
Помнила Зарина и их «тайные места»: старую орешину на краю пропасти, где корни цеплялись за скалу, будто боясь сорваться; заброшенную саклю с выбитыми окнами, похожую на череп; и особенно – тропинку к старым чаштам, резным каменным стелам на кладбище за селом. На некоторых из них, под слоями лишайника и времени, еще угадывались угловатые петроглифы – спирали, перекрещенные линии, фигуры с рогатыми силуэтами. Старик Алим, водивший отару мимо, говаривал, что это знаки "того, кто был здесь до людей", и трогать их – дурная примета. Туда ходили редко, боялись. Но не Марина.
Вечером, когда Марина ушла к своей бабушке, Зарина сидела с семьей. Отец, Мурад, молча чинил сбрую, его крупные, работящие руки уверенно орудовали шилом и ремнем. Мать, Айшат, пряла шерсть, монотонное жужжание веретена наполняло комнату. Бабушка Зарины, Патимат, сидела у печи, ее морщинистое лицо было погружено в тени.
«Марина… все такая же тихоня?» – неожиданно спросила Айшат, не поднимая глаз от веретена.
Зарина насторожилась. «Да… Ну, она всегда такая».
«Странная девочка», – пробормотала Патимат, качая головой. – «Как тень. И глаза… слишком много видят. Не к добру это. Бабка ее, Зулейха, тоже не от мира сего была. Говорят, зналась с…» Она замолчала, плюнула через левое плечо три раза.
«Бабушка!»– возмутилась Зарина. – «Она же моя подруга!»
Мурад отложил шило, тяжело вздохнул: «Подруга подругой, дочка. Но бабушка права – глаза у нее… беспокойные. И в последнее время – совсем дикие. Будто зверь загнанный. Ты осторожней с ней».
Голос отца был не злым, а устало-тревожным: «В Ущельном и без того страхов хватает. Не надо новых».
«Она не страшная!» – горячо возразила Зарина, но внутри что-то сжалось. Страх семьи был осязаем, как дым от печи. И он был направлен на Марину. - «Она просто… одинокая».
«Одинокая?»– фыркнула Айшат. – «С такой бабкой да с такими мыслями – не удивительно. Ты бы меньше к ней ходила, Зарин. Лучше бы с Раисой или Зухрой время проводила. Нормальные девочки».
Зарина промолчала, уткнувшись в тарелку. Их забота душила. Они не понимали. Марина была ее второй половиной, даже со всеми своими странностями. Но зерно сомнения, посеянное их словами и суеверными взглядами, упало в благодатную почву.
«Смотри, Зарин!» – шептала Марина, ее темные, слишком большие глаза в полумраке сакли казались совершенно черными. Ее пальцы, быстрые и ловкие, перебирали желтоватые косточки, будто драгоценные камни. Она не просто складывала их в ямку – она выстраивала узор, некий зловещий орнамент. – «Это жертвенник. Для духов. Они голодные, им нужно… подношение».
Пальцы Зарины сами собой нащупали шов на подоле платья и принялись теребить грубую нитку. Ей было не по себе от этого сладковатого запаха тления, но в глазах Марины горел такой жадный, умоляющий огонь одиночества. Внутри нее все сжималось, но она молча подала подруге самую гладкую, почти белую косточку, которую нашла у стены, – маленький, нелогичный жест храбрости и преданности.
«А… а они добрые?» – робко спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Марина лишь загадочно улыбнулась, и тень от дыры в крыше легла на ее лицо странной маской: «Если задобрить… то да. А если нет…». Ее взгляд скользнул мимо Зарины, уставившись в пустоту за ее спиной, словно видя там кого-то невидимого. Она не договорила, но Зарина почувствовала холодок вдоль позвоночника. Игры Марины всегда были… особенными. Страшными. Но Зарина была рядом, потому что Марина была одинока, жила со строгой, замкнутой бабушкой в самом конце села, и ее большие глаза так умоляли о принятии.
Прошли годы. Пятнадцать. Зарина старалась цепляться за нормальность. Она помогала матери по дому – толкла в ступе специи, запах которых смешивался с дымом очага; училась старательно, мечтая о Махачкале, об институте; тайком любовалась Исмаилом, сына соседа, когда он вел отару по главной улице. Но тень Марины висела над ней, как горный туман.
Странности начались почти незаметно. Во время сбора яблок в саду у Зарины, Марина вдруг резко замерла, уронив полное ведро. Яблоки покатились по траве.
«Ты чего?» – удивилась Зарина.
Марина стояла, вытянув шею, ее взгляд был прикован к верхушкам дальних скал, где уже клубился вечерний туман.
«Слышишь?» – прошептала она, не мигая.
Зарина прислушалась. Жужжание пчел, крик ястреба, далекий лай собаки - «Что слышать? Ветер?»
«Не ветер», – голос Марины стал тонким, напряженным. – «Шепот. Они… обсуждают нас. Говорят… что село слишком шумное. Что нужно… тишины».
Она обвела взглядом сад, дом, будто видя что-то невидимое Зарине. Та почувствовала знакомый холодок.
«Марин, перестань», – сказала Зарина, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – «Это просто ветер в скалах. Или шакалы вон за рекой».
Она нарочно громко тряхнула ветку, сбивая яблоки. - «Помоги собрать, а то мама ругаться будет».
Марина медленно перевела на нее взгляд. В ее больших глазах мелькнуло что-то обиженное, почти раздраженное.
«Ты не веришь», – констатировала она плоским тоном. Она не стала помогать собирать яблоки, а молча ушла, оставив Зарину одну с рассыпанным урожаем и нарастающей тревогой. Почему она так? – думала Зарина, подбирая плоды. Как будто я ее предала, просто не поверив в ветер... Это был первый маленький шажок назад.
Марина изменилась. Детская болезненная худоба превратилась в угловатость, движения стали резкими, порывистыми. Глаза горели тем же странным огнем, но теперь в них читалась не детская игра, а какая-то навязчивая, пугающая убежденность. Ее разговоры крутились вокруг одного: голоса.
«Они говорят снова, Зарин», – шептала она, хватая подругу за руку на школьном дворе. Ее пальцы были холодны, как камень. - «Вчера ночью… за окном. Шептали из тумана. Голоса из ущелья. Они злятся».
«Может, ветер, Марин? Или шакалы?» – проговорила Зарина, и тут же почувствовала укол стыда за эту фальшивую, слишком громкую бодрость.
Но Марина лишь качала головой, ее взгляд уходил куда-то сквозь Зарину, вдаль, к серым вершинам: «Нет. Это Они. Демоны. Я видела… тени».
Она говорила не с Зариной, а через нее, ее пальцы теребили тот самый амулет на шнурке, и безымянный палец выбивал на нем странный, нервный ритм. – «Они говорят, что село слишком шумное. Что нужно… тишины».
Вместо того чтобы схватить подругу за руки, отвести к бабушке и во всем разобраться, Зарина сделала шаг назад. Ее ошибка была в этом шаге – в страхе, в желании отстраниться от чужого безумия.
«Марин, перестань», – сказала она, но ее голос прозвучал слабо, почти просительно.
Она говорила о Джабале – древнем духе ущелья, о котором старики рассказывали страшные сказки у костра. Говорили, будто он был духом самой горы, проглоченным тьмой во времена Великого Холода, когда звезды погасли, и теперь жаждущим тепла живых душ. Говорили, что чашты – не просто могилы, а древние алтари, поставленные, чтобы его умилостивить. Но в устах Марины это звучало не как сказка, а как репортаж с места событий.
Зарина чувствовала, как почва уходит из-под ног. Детские игры с косточками казались теперь зловещим предзнаменованием. Она начала поддакивать реже, замолкать, искать предлоги уйти. В ее глазах Марина видела не страх за нее, а страх перед ней. И это ранило. И злило.
Отдаление нарастало. Как-то раз, встретившись у колодца, Марина внезапно схватила Зарину за запястье.
«Вот, смотри!» – торжествующе прошептала она и вытащила из-под платка на шнурке тот самый грубый амулет из черненого металла. Узор действительно напоминал застывший крик или скрюченного червя.
«Лейла дала. Она знает. Она видит их, как и я!», - глаза Марины горели фанатичным блеском. - «Это защита. От Них. От Джабала».
Она сунула амулет Зарине прямо в лицо. Тот пахнул холодным металлом и… чем-то затхлым, земляным. Зарине показалось, что символы на нем, эти скрюченные черви, на миг слабо тронулись, как живые, но это мог быть лишь солнечный блик.
Она инстинктивно отпрянула. Лейла… Эта тень в темном платке.
«Марин, откуда она? Что это за… вещь? Выбрось!» – голос Зарины дрожал. Она вспомнила мертвенно-холодный взгляд Лейла.
Лицо Марины исказилось от гнева и разочарования.
«Ты ничего не понимаешь!» – резко дернула она амулет обратно, спрятав его. – «Ты ослепла! Ты со всеми!».
Она резко отвернулась и почти побежала прочь, не оглядываясь. Зарина стояла у колодца, чувствуя, как ледяные пальцы страха сжимают ее горло. Что с ней делать? – металась она в мыслях.
Рассказать матери? Бабушке Марины? Но мама скажет "я же предупреждала", а старая Зулейха только усугубит... Помочь? Но как? Она меня уже не слышит. Она слушает только тех... и Лейлу. Безвыходность давила грузом. Она больше не видела подругу. Она видела носителя чего-то чужеродного и страшного.
Тогда появилась Она. Лейла. Зарина впервые увидела их вместе у старых чашт за селом. Она шла по тропе, собирая горный чебрец, и замерла. Марина стояла спиной к ней, а перед ней – незнакомая девушка. Высокая, в темном платке, плотно облегающем лицо, в длинном, не по-девичьи скромном платье.
Они о чем-то горячо шептались. Лейла что-то протянула Марине – маленький, темный предмет, сверкнувший на мгновение в косых лучах заходящего солнца. Марина взяла его с благоговением, прижала к груди. И в этот момент Лейла подняла голову. Ее взгляд нашел Зарину, спрятавшуюся за валуном. Глаза Лейлы были темными, бездонными и… мертво-холодными. В них не было ни любопытства, ни удивления. Только холодная, оценивающая констатация факта: Вот она. И легкая, едва заметная усмешка тронула уголки ее губ. Зарину бросило в жар, потом в ледяной пот. Она отпрянула, споткнулась о камень и побежала прочь, не оглядываясь, чувствуя этот колючий взгляд у себя в спине.
Напряжение росло, как давление перед грозой. Марина стала еще мрачнее, еще отстраненнее. Она носила на шее тот самый темный предмет – грубый амулет из черненого металла со сложным, угловатым узором, похожим на застывший крик.
Она шептала что-то себе под нос, кивала невидимым собеседникам. Зарина видела, как соседские дети шарахались от нее. Как старухи шептали «Бисмиллахь», глядя ей вслед.
Однажды Зарина, возвращаясь поздно от Раисы, увидела Марину в конце улицы. Та стояла под одиноким фонарем (редкая роскошь в Ущельном), который отбрасывал длинные, прыгающие тени. Марина не просто шептала – она что-то горячо доказывала пустоте, жестикулируя, кивая, временами заламывая руки в отчаянии. Ее лицо в желтом свете было искажено гримасой страха и гнева. Потом она резко обернулась, будто услышав шаги Зарины. Их взгляды встретились на мгновение.
В глазах Марины не было узнавания – только пустота, а затем вспышка чего-то дикого, обвиняющего. Она резко плюнула через плечо в сторону Зарины, повернулась и растворилась в темноте переулка. Зарина прислонилась к холодной стене сакли, сердце колотилось как птица в клетке. Она ненавидит меня, – с ужасом осознала она. За то, что я не с ней. За то, что я живу в этом "шумном" мире. Что делать? Бежать? Но куда? И оставить ее... этой Лейле... и тем голосам? Чувство вины боролось с животным страхом. Страх побеждал. Она пошла домой, оглядываясь через плечо, чувствуя, что тени сгущаются не только от фонаря.
И вот, грянул гром. Это случилось у реки. Зарина сидела на большом плоском камне, смотрела, как вода бурлит в узком каменном горле, унося с собой пенистые клочья тумана. Появилась Марина. Она шла не шатаясь, а как сомнамбула – прямо, целеустремленно, но взгляд был пустым, устремленным внутрь себя. Остановилась перед Зариной. Лицо ее было бледным, как мел, под глазами – синяки бессонницы.
«Он показал мне, Зарин», – ее голос был хриплым шепотом, но он перекрыл грохот воды.
Зарина встала, сердце бешено заколотилось, - «Кто? Что?»
«Джабал», – прошипела Марина. - «Он старше камней, старше рек! Он был здесь, когда еще не было людей, только тени в пещерах! Он требует того, что ему причиталось испокон веков!».
В ее глазах заплясали безумные огоньки.
«Он пришел ко мне. Вчера. Стоял у кровати. Дышал… холодом. И показал…». - Она вдруг забилась в истерике, схватившись за голову. - «Показал Бабу! Видела ее! Лежит… белая… холодная… глаза открыты… а во рту – черви! ЧЕРВИ, ЗАРИН!».
Ее крик разорвал воздух, эхом отозвавшись от скал. Зарина отшатнулась, охваченная ужасом. Не столько от слов, сколько от безумия, пылавшего в глазах подруги. От той ненависти, что вдруг вспыхнула в них, когда Марина выпрямилась и впилась взглядом в Зарину.
«Это из-за тебя!» – выкрикнула она, трясясь всем телом, слюна брызнула с ее губ. – «Ты отвернулась! Ты предала! Ты ослабила нас! Теперь он придет! За Бабу! За меня! За всех! Он требует… ОН ТРЕБУЕТ ИСКУПЛЕНИЯ!».
Марина сделала шаг вперед, ее рука с когтеобразно согнутыми пальцами тянулась к Зарине. - «Жертву! Кто-то, кто отвернулся… должен заплатить! Чтобы остальные жили! Понимаешь?! ДОЛЖЕН!».
В тот момент Зарина поняла окончательно и бесповоротно. Это не игра. Не детская страшилка. Это безумие. Глубокое, черное, пахнущее смертью. И оно смотрело на нее глазами той, кого она когда-то звала сестрой. Сердце Зарины сжалось ледяным комом. Без слов, сдавленно вскрикнув, она развернулась и побежала. Бежала по знакомой тропинке, не чувствуя камней под ногами, не слыша рева реки. В ушах звенел безумный крик Марины и эхом отдавалось страшное слово: Жертва. За спиной она чувствовала не физическую погоню, а тяжелый, ненавидящий взгляд, впивающийся ей между лопаток. Как кинжал.
Трещина между мирами – миром солнца и надежд Зарины и миром теней, голосов и жертвенных камней Марины – стала пропастью. И Зарина осталась по эту сторону, одна, с ледяным страхом в груди и шепотом ветра в ущелье, который теперь звучал как предупреждение.
Тишина после взрыва истерики Марины оказалась хуже любого крика. Зарина заперлась в своей комнате, прижавшись спиной к прохладной каменной стене. Сердце колотилось, как пойманная птица о прутья клетки. Сквозь маленькое окошко лился тусклый свет угасающего дня, но он не приносил утешения. Каждый шорох за дверью – скрип половицы, голос матери на кухне – заставлял ее вздрагивать. Они знают. Они уже идут. Разум твердил, что это паранойя, но тело, пропитанное ледяным страхом, не верило. Джабал был абстракцией. Безумие Марины – страшной реальностью. Лейла же… Лейла была самой опасной вещью в этом уравнении – холодным, расчетливым катализатором безумия.
Преследование началось на следующий день. Тонкое, неосязаемое, но неумолимое. Зарина шла по узкой тропе к роднику за селом, стараясь ступать громко, чтобы заглушить тиканье собственного страха в ушах. Внезапно – ощущение взгляда. Колючего, прилипчивого. Она резко обернулась. Внизу, на другом склоне ущелья, у старого кладбища с чаштами, стояли две фигуры. Темные, неподвижные. Марина и Лейла. Слишком далеко, чтобы разглядеть лица, но Зарина знала. Знала этот мертвенный шлейф внимания, направленный прямо на нее. Лейла слегка наклонилась к Марине, что-то шепча. Марина медленно подняла руку и… указала прямо на Зарину. Жест был не быстрым, не угрожающим, а… ритуальным. Как приговор. Зарина сорвалась с места, побежала, спотыкаясь о камни, неся пустой кувшин. За спиной ей чудился тихий, ледяной смех, подхваченный ветром.
Дом не принес покоя. Страх поселился в ней, как паразит. Она заперлась не только в комнате, но и в себе. Разговоры с собой стали навязчивыми, шепотом в темноте:«Это просто Марина. Она больна. Лейла ее накручивает. Они не посмеют... Не посмеют...».
Но рационализации рассыпались, как песок, при малейшем звуке за стеной. Тело восстало: горло сжимал ком, не давая проглотить даже ложку материнского шурпы. Еда стояла колом, вызывая тошноту. Сон бежал от нее. Каждую ночь она лежала, впиваясь взглядом в потолок, слушая, как бьется ее сердце – слишком громко, слишком тревожно. Тени в углах комнаты шевелились, принимая знакомые очертания. Она вздрагивала от собственного дыхания. Усталость копилась, как серая пыль, делая движения вялыми, а мысли – вязкими и путанными.
На пороге своего дома она нашла сверток. Руки дрожали... Внутри, на обрывке темной ткани, лежала та самая кукла. Зарина узнала каждую стежку – это она сама шила ее для Марины на восьмой день рождения, тайком стащив у матери лоскутки.
У куклы были нашитые из черных ниток волосы, как у Зарины, и платьишко, похожее на ее любимое, в мелкий цветочек. Но теперь кто-то взял кусочек древесного угля и тщательно, с жуткой, почти любовной аккуратностью, зачеркнул кукле глаза. Два жирных, черных, мертвых креста, поставленных с такой силой, что ткань порвалась.
Зарина отшвырнула сверток, но образ куклы встал перед глазами: это была не просто угроза. Это было уничтожение их общей памяти, насмешка над их дружбой. Она прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить запах горячего хлеба из дома, который вдруг стал пахнуть пеплом.
Послание было кричаще ясным: Мы видим тебя. Ты – следующая. Твои глаза больше не нужны.
Наступили дни тягучего, невыносимого ожидания. Страх не отпускал, но Зарина отчаянно пыталась цепляться за нормальность. Она шла в школу, но слова учителя пролетали мимо ушей, превращаясь в бессмысленный гул. Ее тетрадь оставалась пустой. Взгляд упорно скользил по окнам, высматривая темные силуэты. Она помогала матери – мыла посуду с оцепеневшими руками, резала овощи, рискуя порезаться от дрожи. Но даже в привычных действиях сквозила отстраненность. Мать вздыхала, глядя на ее бледное, осунувшееся лицо и тени под глазами:
«Зарин, доченька, тебе нездоровится? Может, отдохнешь?»– и этот обычный вопрос звучал теперь как упрек в ее слабости, в ее «выдумках».
Страх парализовал ее изнутри. Каждый шаг по селу давался с трудом. Она ловила взгляды односельчан: соседка быстро отвела глаза, перешептываясь с дочерью; старик Абдулла приостановился, глядя на нее с неловким сожалением; ребятишки замолкали, когда она проходила мимо.
После ее неуклюжих попыток рассказать хоть кому-то о происходящем, эти взгляды наполнились не просто недоверием, а настороженностью, даже брезгливостью. Она читала в них: "Бедная, тронулась... Дурь в голову ударила... Лучше не подходить."
Чувство изоляции переросло в нечто большее – она ощущала себя прокаженной. Невидимая стена выросла между ней и миром. Ее тайна, ее ужас делали ее чужой, опасной даже для самых близких. Она была одна в толпе, в своем же доме, в собственной коже.
Ночью пришел шепот. Сначала Зарина подумала, что это ветер завывает в щелях старых ставень. Но нет. Это были голоса. Негромкие, прерывистые, доносившиеся прямо из-под ее окна, выходившего в глухой переулок. Неразборчивый, шипящий поток слов, в котором угадывались лишь отдельные обрывки: "...жертва... Джабал голоден... очищение... кровь... к камню...".
Один голос был выше, нервный, срывающийся – Марина. Другой – низкий, размеренный, гипнотический – Лейла. Зарина вжалась в подушку, натянув одеяло поверх головы, но шепот проникал сквозь ткань и перья, заползал прямо в мозг. Она не спала до рассвета, закусив кулак, чтобы не закричать от ужаса. Дом, ее крепость, стал ловушкой.
Наутро, с красными от бессонницы глазами, она попыталась прорваться сквозь стену непонимания. Мать, замешивавшая тесто на хлеб, лишь вздохнула, посыпая мукой стол:
«Маринка? Ах, бедная дурочка… Сирота, бабка еле ноги волочит, недоглядела. Голоса, демоны… Ну, знаешь, у кого чего болит. Не обращай внимания, Зарин. Пройдет».
Отец, чинивший сбрую во дворе, и вовсе отмахнулся: «Девчонки поругались, вот и фантазии всякие. В наше время, бывало, и не такое привидится после драки. Не придавай значения. Помоги матери».
Даже ее школьные подруги, с которыми она делилась конфетами и секретами, смотрели на нее с неловким сомнением.
«Ты серьезно, Зарин? Что Марина хочет тебя… убить? Да она же сама от ветра падает! И эта Лейла… ну, странная, да, но чтобы такое… Ты, может, слишком близко к сердцу приняла вашу ссору? Может, она просто злится?»
Зарина видела в их глазах не сочувствие, а смущение и даже легкий испуг – не от истории, а от нее самой. От ее «фантазий». Они отдалялись, разговоры становились короче, встречи – реже. Она была одна. Совершенно одна со своим знанием и нарастающим, как горный обвал, ужасом. Село, ее мир, закрыло глаза и уши. Оно предпочло не видеть тени, сгущавшейся над одной из своих дочерей.
Затем явился сам Джабал. Не в образе рогатого демона, а через искаженную, зловещую природу. Знаки были неоспоримы и ужасны. Сначала пришел туман. Не обычный утренний туман, а густой, молочно-белый, липкий и… избирательный. Он стелился плотной, непроницаемой пеленой исключительно над их домом и крошечным участком вокруг. Стоило сделать шаг за калитку – и солнце слепило глаза, воздух был прозрачен.
Но стоило шагнуть назад – и белая мгла поглощала все, превращая двор в призрачный лабиринт, где каждый шорох звучал как шаг преследователя. Туман пах сыростью и… явственной медью, как будто кто-то точил старый клинок. Или это было воображение? Но страннее было то, что внутри этой пелены стояла мертвая тишина. Ни крика птицы, ни жужжания насекомого – абсолютный вакуум звука, давящий на барабанные перепонки.
Потом прилетели вороны. Стая огромных, лоснящихся чернотой птиц. Они кружили над домом с утра до вечера, каркая хрипло и назойливо. Одна, самая крупная, с белесым пятном на крыле, стала биться в ее окно. Раз за разом. Тук. Тук. Тук. Как мертвый молоток в дверь склепа. Крепкое стекло дрожало, оставляя жирные отпечатки клюва и перьев. Зарина забилась в угол, закрыв уши, но тупые удары продолжались, пока птица не сломала себе шею, оставив кровавый узор на стекле. Ее сородичи унесли тело на скалы, но карканье не прекратилось. Оно звучало как насмешка.
Апофеозом стала мертвая овца. Зарина пошла на дальний склон за диким луком для супа. И нашла. Недалеко от их загона, у тропы, лежала молодая овца из отцовской отары. Шерсть вокруг горла была залита черной, запекшейся кровью. Но не это было самым страшным. На боку животного, прямо на белой шкуре, был аккуратно, почти хирургически, вырезан символ. Угловатый, с пересекающимися линиями и точкой в центре – точь-в-точь как тот, что был на амулете Марины и нарисован на стенах их «жертвенника» в детстве. Знак Джабала. Знак приговора. Знак того, что они здесь, что они могут добраться до всего, что ей дорого. Зарина стояла над трупом, онемев от ужаса. Холодный пот стекал по спине. Страх не просто парализовал – он выворачивал душу наизнанку. Она поняла: бежать некуда. Село не спасет. Родители не поверят. Они вездесущи, как сам туман в ущелье.
Отчаяние толкнуло ее к бегству. Не из села – куда? – а вверх, в горы, к старой заброшенной мельнице. Туда, где в детстве они с Мариной боялись подходить близко, шепчась о призраке мельника. Теперь это казалось единственным местом, где можно спрятаться, перевести дух, подумать. Хотя бы на время.
Она шла по знакомой, но заросшей тропе, петлявшей вдоль бурного ручья, некогда вращавшего мельничное колесо. Камни под ногами были скользкими от влаги и мха. Воздух был тих, слишком тих. Даже шум воды казался приглушенным. И только ветер выл в расщелинах скал, и этот вой был похож на далекие, искаженные голоса – то ли плач, то ли песню, то ли заклинание.
Зарина вышла на небольшую площадку перед мельницей. Деревянное здание, когда-то крепкое, теперь покосилось, крыша провалилась, огромное колесо, покрытое гнилью и паутиной, застыло навечно. И тут ее кровь застыла в жилах. Они были здесь.
Прямо перед руинами, на плоском камне, который когда-то служил основанием для жерновов. Марина и Лейла. Они стояли спиной к ручью, лицом к подходящей Зарине. Между ними, на камне, был нанесен круг. Не углем, а чем-то темно-красным, бурым – землей, смешанной с кровью? По краю круга были выведены сложные символы – те самые, с амулета, с бока овцы. Знаки Джабала.
Лейла держала в руках кинжал. Старинный, с узкой, слегка изогнутой клинком и рукоятью, обмотанной потертой кожей. На клинке, даже на расстоянии, Зарина различила тусклый блеск и темные пятна – ржавчину или… засохшую кровь? Лейла держала его не как оружие, а как священный предмет – вертикально, двумя руками перед собой. Ее лицо под темным платком было сосредоточенным, почти экстатичным.
Марина стояла рядом, бледная как смерть, но с горящими лихорадочным блеском глазами. Она смотрела не на кинжал, а прямо на Зарину. В ее взгляде не было безумия истерики у реки. Там была ужасающая решимость. Пустота, заполненная фанатичной верой в необходимость того, что должно произойти.
Они не двинулись с места. Не закричали. Не сделали угрожающего жеста. Они просто стояли и смотрели. Молча. Воплощенное ожидание. Обещанная жертва сама пришла к месту ритуала. Вой ветра в ущелье усилился, сливаясь в один протяжный, многослойный стон: "Джаааабааал... Жееерртвууу..."
Зарине показалось, что тени вокруг сгущаются. Что символы на камне начали слабо пульсировать багровым светом. Что кинжал в руках Лейлы дрогнул, жадно ловя отсвет незримого пламени. Страх, ледяной и абсолютный, сковал ее. Не было мыслей, только животный ужас и одна команда, выжженная в подкорке: БЕГИ!
Она рванулась назад по тропе, не разбирая дороги, спотыкаясь, царапая руки и лицо о колючий кустарник. Она не оглядывалась, но знала, что их взгляды – холодный, оценивающий взгляд Лейлы и пустой, фанатичный взор Марины – впились ей в спину, как лезвия. Она бежала, а вой ветра, теперь смешавшийся с далеким, ледяным смехом, преследовал ее, нашептывая одно слово, слитое с бешеным стуком ее сердца: Жертва. Жертва. Жертва. Бегство не спасало. Оно лишь оттягивало неизбежное. Тень Джабала накрыла ущелье, и Зарина была теперь лишь пешкой в его древней, страшной игре.
Тишина после визита «раскаявшейся» Марины висела в комнате Зарины густым, удушающим пологом. Слова подруги – слезные, отчаянные – жгли изнутри, смешиваясь с ядом недоверия и леденящим страхом. Внутри Зарины бушевала буря.
Разум кричал: "Не ходи! Это смерть! Помни куклу! Помни овцу! Помни их взгляды у мельницы! Это Лейла говорит ее устами!". Логика выстраивала железную цепь доказательств ловушки.
Сердце сжималось: "Бабушка... старая, добрая Баба... Она одна защищала Маринку от злых языков. Что с ней сделала Лейла? А если Марина... если в ней еще есть та девочка, что делилась пирожками? Что если это ее последний крик о помощи?". Жалость к старухе и к призраку подруги былой клубились тяжелым туманом.
Но была и другая, страшная тяга: глухое, измученное подсознательное желание покончить с этим. С бесконечным страхом, с преследованием, с чувством прокаженной.
"Пусть будет что будет. Хуже уже не будет..." – шептал изнанки измученной души. Этот внутренний разлад был хуже пытки. Измученная неделями ужаса, одиночества и бессонницы, чувствуя, как последние силы утекают сквозь пальцы, Зарина почувствовала, как хрупкая плотина сопротивления рухнула. Жалость и отчаяние – коварные змеи – обвили сердце. Для Бабы. Ради призрака. Ради конца. Сжав кулаки до побеления костяшек, она кивнула тогда, на пороге, обреченно. - «Хорошо, Марин».
Слово падало, как камень в бездну.
Дорога в Долину Теней была шествием на эшафот, растянутым в вечность. Каждый шаг отдавался эхом в пустой груди. Лунный свет, холодный и беспощадный, лился на тропу, отбрасывая от скал длинные, искаженные тени, похожие на скрюченные пальцы, тянущиеся к ней. Пейзаж стал враждебным: знакомые кусты терна в лунном свете казались скелетами, а знакомый крик совы – предсмертным стоном.
Ветер выл по-новому: не просто завывал в расщелинах, а словно насвистывал погребальный марш, и в его многоголосом стоне Зарине чудились те самые голоса, что сводили Марину с ума: шепот, плач, шипящие призывы: "Крови... Жертву... Иди...". Воспоминания накатывали волнами, жгучими и горькими: вот тут, на этом повороте, они с Мариной, еще детьми, гонялись за ящерицами, смеясь до упаду. А вот эта поляна – здесь они собирали душистый горный чабрец, и Марина пела старую горскую песню, голос ее звенел чисто и радостно. Теперь тот голос был мертв, а песню заглушал вой демонов в голове подруги. Марина шла впереди, ее фигура в темном платке сливалась с ночью, призрачная и невесомая. Она не оглядывалась, не произносила ни слова.
Только быстро, слишком быстро шагала к цели, как заведенная кукла. Ужас нарастал с каждым шагом, сжимая горло ледяным обручем, сводя ноги в дрожь. Зарина почти физически чувствовала, как сгущается тьма, как воздух становится тяжелее, пропитанным ожиданием крови.
И вот святилище. Не просто поляна с камнями – место силы, пропитанное вековым страхом и забытыми молитвами, пахнущее пылью веков и холодом могил. Воздух здесь был гуще, тяжелее, пахнущий озоном перед грозой и чем-то древним, пыльным, как кости предков, смешанным со сладковато-приторным ароматом увядающих горных эдельвейсов и полыни. В центре, на огромном плоском камне-жертвеннике, отполированном временем и, казалось, незримыми жертвами, уже пылал костер.
Пламя било вверх неестественно высокими, почти беззвучными языками с синеватым ядром в сердцевине. От него струился едкий, удушливый дым, пропитанный запахом горьких трав – полыни, дурманящего белены, еще чего-то сладко-гнилостного, что щекотало горло и туманило сознание. Рядом, на меньшем камне, стояла грубая глиняная чаша, наполненная субстанцией темнее ночи, от которой шел резкий, металлический запах крови и старой меди.
Но главное – круг. Он был выжжен не на земле, а, казалось, в самой реальности вокруг жертвенного камня. Линии пульсировали тусклым, багровым светом, как раскаленные угли под пеплом. Знакомые, ненавистные символы Джабала – угловатые, с пересекающимися линиями и точкой в центре – мерцали внутри этого адского ожерелья, наполняя пространство низким, едва слышным гудением, которое отдавалось вибрацией в зубах и костях, гудением древней, голодной силы.
И Они. Лейла стояла у изголовья жертвенника, как верховная жрица, ее темная одежда сливалась с тенями, лишь серебряная застежка на поясе тускло поблескивала. В ее руках был кинжал – тот самый, старинный, с изогнутым, тусклым клинком, на котором при лунном и огненном свете ясно виднелись темные, запекшиеся подтеки, похожие на старую кровь. Рукоять, обмотанная потертой кожей, была украшена грубыми солярными символами, стершимися от времени.
Она держала его легко, почти небрежно, но в этой небрежности была страшная уверенность. Ее лицо, освещенное снизу адским пламенем костра, было спокойно и… блаженно. На губах играла легкая, торжествующая улыбка. Она смотрела на подходящих не как на людей, а как на долгожданные инструменты в руках незримого хозяина.
Марина остановилась у края светящегося круга. Она повернулась к Зарине. Исчезли следы слез, истерики, детской мольбы. Ее лицо было маской. Бледной, как лунный свет на снегу, гладкой и пустой. Только глаза… Глаза горели. Не безумием истерики, а холодным, нечеловеческим фанатизмом. Они смотрели на Зарину, но видели что-то иное – обещание спасения, исполнение долга перед тем, чей голос грохотал в ее черепе.
«Прости, Зарин,» – прозвучал голос Марины. Он был монотонным, как зачитываемый приговор, но где-то в самой глубине, на дне этого ледяного колодца, слышались обломки чего-то живого – старой горской песни, которую они пели вместе, собирая чабрец. – «Это для Бабу. Джабал требует. Он выбрал тебя».
Внутри Марины бушевала последняя, отчаянная схватка. Ее губы задрожали, веки затрепетали. Она сжала виски пальцами, впившись ногтями в кожу до крови, и из ее горла вырвался сдавленный, внутренний стон, настоящий стон боли и ужаса. Голоса в ее черепе взревели: "РЕЖЬ! НЕ МЕШКАЙ! СПАСИ БАБУ! ОН ЖДЕТ! ДАЙ ЕМУ КРОВИ! КРОВИ СЕЙЧАС! ЗАТКНИСЬ И РЕЖЬ!"
Лейла наблюдала за этим с холодным спокойствием. Ее ошибка была в высокомерной уверенности, что она полностью контролирует Марину, что человеческие привязанности сожжены дотла. Она не учла силу этого старого, детского эха.
Лицо ее исказилось гримасой нечеловеческой муки и ярости. Ее тело напряглось, как тетива, готовая сорваться в пропасть насилия, подавляя последние искры сопротивления.
Осознание – окончательное, леденящее – ударило Зарину, как обухом. Ловушка захлопнулась. Жалость испарилась, оставив лишь первобытный ужас и яростный, животный инстинкт жить. Она рванулась назад, к спасительной темноте тропы, выкрикивая хриплое, сдавленное: «Нет! Марина, опомнись! Это она! Лейла! Не слушай!»
«Нет!»– ее крик был хриплым и бессильным, поглощенным воем ветра и гудящим кругом.
Лейла сдвинулась с места. Исчезла из одной точки и словно материализовалась перед Зариной, преграждая путь, двигаясь с невозможной, зловещей плавностью. Ее движения были неестественными, как у тени или марионетки на невидимых нитях. Рука, не занятая кинжалом, схватила Зарину за запястье. Прикосновение было ледяным и железным, как капкан. Боль пронзила руку до плеча. Зарина вскрикнула, пытаясь вырваться, била свободной рукой, царапала ногтями каменное лицо Лейлы. Но та лишь улыбалась своей блаженной улыбкой, не обращая внимания на удары, будто кожа ее была из дуба. Ее сила была чудовищной, нечеловеческой.
«Марина! Доверши!» – властно, как удар кнута, прозвучал голос Лейлы, перекрывая вой ветра и гудящий шепот символов. – «Кровь за кровь предков! Долг рода должен быть исполнен!».
Он звенел холодной сталью и абсолютной властью. Он звенел холодной сталью и абсолютной властью.
Марина, как марионетка, дернулась на ниточке команды. Ее пустой, фанатичный взгляд нашел Зарину. Ни тени сомнения, ни капли человеческого колебания. Только целеустремленная мощь одержимости, затопившая последние островки ее "я". Она бросилась вперед, помогая Лейле. Зарина отбивалась отчаянно, как загнанный зверь, кричала, кусалась, вырывалась, царапала лицо Марины, пытаясь достучаться до того, что еще могло остаться внутри. Но против их двоих, скованных единой безумной волей и нечеловеческой силой Лейлы, она была травинкой перед бурей. Ее сбили с ног, грубо потащили по холодной земле к черной поверхности жертвенника. Шершавая, пропитанная чем-то липким и страшным (кровью? травяным отваром?) веревка жгла кожу, впиваясь в запястья и лодыжки с такой силой, что кости затрещали, приковывая к камню намертво.
Камень был ледяным и живым одновременно, словно впитывал ужас веков и теперь жаждал нового, его шершавая поверхность впивалась в спину сквозь тонкую ткань. Над ней плясали отблески адского костра, смешиваясь с черными силуэтами Лейлы и Марины – тенями, готовыми поглотить ее свет. Мысли метались: "Мама... Папа... Простите... Я так глупо поверила... Почему вы не слушали?.. Солнце... Больше не увижу солнца... Марина, как ты могла?.." Не страх теперь владел ею, а горечь, гнев и леденящее душу прощание. Она зажмурилась, ожидая последнего, холодного прикосновения стали.
Клинок замер в воздухе, дрожа в руке Марины. Багровые отсветы костра скользили по тусклой стали, как струйки крови. Зарина зажмурилась, ожидая жгучей боли, крик застрял в горле комом. В эту долю секунды, когда смерть коснулась ее холодным дыханием, из кромешной тьмы за спиной Марины рванулся звук, разорвавший адскую симфонию ритуала.
Крик. Не просто крик – душераздирающий вопль, вырвавшийся из самой глубины старого, измученного сердца. Голос, знакомый Марине с колыбели, пропитанный таким ужасом, такой животной болью, что он пронзил даже толщу ее безумия.
«МАРИНА-А-А! ДОЧЕНЬКА! ОСТАНОВИСЬ!», - это был голос бабушки.
Марина вздрогнула, будто ее ударили током. Ее рука с кинжалом дернулась, лезвие со звоном чиркнуло по камню рядом с шеей Зарины, оставляя искру. Пустые, фанатичные глаза дрогнули. На миг – всего на миг – в них мелькнуло узнавание. Ужас не перед демоном, а перед реальностью происходящего. Она увидела привязанную к камню Зарину, свою подругу детства. Увидела ненавистный кинжал в своей собственной руке. Увидела багровый круг, костер, воронов – весь этот кошмар, сотканный из ее страхов и чужой воли.
Ужас реальности, чистый и оголенный, как горная вершина, смыл шепчущие голоса в ее голове. Они не исчезли – они захлебнулись, отступили перед ледяным потоком осознания. Что я делаю? Мысль, ясная и страшная, пронзила туман одержимости. Рука Марины разжалась. Кинжал с глухим лязгом упал на камень жертвенника рядом с головой Зарины, отскочил и замер.
Тишина. Грохочущая тишина на миг накрыла святилище. Даже ветер замер. Даже пламень костра сжался. Потом взорвался гнев.
«ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!» – зашипела Лейла. Ее блаженная улыбка сменилась гримасой чистейшей, бешеной ярости. - «Веками мои предки держали его Голод в узде! Веками! А ты... ты все разрушила!».
Глаза, еще секунду назад сиявшие экстазом, стали узкими щелочками, полными ненависти. Весь ее расчет, все ее жертвоприношение рухнуло из-за этого старого хрипа! Она бросилась не на Зарину, не на бабушку. Она бросилась на Марину.
«Ты слабая! Ты ничтожество! Ты обрекла свою Бабу! Джабал заберет ее ДУШУ!»– визжала Лейла, вцепившись длинными, костлявыми пальцами в волосы Марины. Она била ее кулаками по лицу, по телу, сбивая с ног. Марина не сопротивлялась. Она стояла, как истукан, все еще глядя на упавший кинжал, на Зарину, на бабушку, появившуюся на краю поляны, опирающуюся на палку, лицо ее было искажено немым ужасом. По щекам Марины текли слезы, но в глазах была только пустота и шок от содеянного.
Драка была короткой и жестокой. Лейла, ослепленная яростью, рвала и метала, как фурия. Но ее крики, грохот борьбы и свет костра сделали свое дело. Из темноты, из-за скал, появились фигуры. Соседи. Алим-чабан с тяжелой дубиной в руках, его сыновья, соседка Зулейха с фонарем, дрожащим в руке. Они прибежали на крик бабушки, не веря своим глазам. Картина, открывшаяся им – костер, круг, привязанная девушка, дерущиеся как дикарки Марина и Лейла – была настолько чудовищной, что на миг их парализовало.
«Астафируллах! Что за шайтанщина?!» – проревел Алим, первым опомнившись. Он бросился вперед, его сыновья – за ним. Сильные мужские руки схватили Лейлу, оттащили от оцепеневшей Марины. Лейла вырывалась, плевалась, кусалась, выкрикивала проклятия на том странном наречии, смешанном с арабским. Ее глаза метали молнии ненависти на всех. Но против грубой силы чабанов она была бессильна. Ее скрутили.
Зарина лежала на камне, дрожа всем телом, не веря, что жива. Веревки впились в кожу. Она увидела Зулейху, бросившуюся к ней с ножом.
«Дитя! Держись!» – бормотала соседка, перерезая узы. Как только руки освободились, Зарина, не думая, рванулась не к выходу, а к бабушке. Старушка стояла, шатаясь, опираясь на палку, лицо ее было серым, глаза огромными от ужаса и непонимания. Зарина обхватила ее, чувствуя, как хрупкое тело бабушки сотрясает глухая дрожь.
«Все… все хорошо…» – шептала Зарина бессвязно, сама не веря своим словам. Это было не хорошо. Это был конец света.
Марину не пришлось связывать. Она стояла посреди поляны, глядя в багровое пламя костра. Глаза ее были пусты и бездонны. Из полуоткрытого рта срывалось бессвязное бормотание: «…рога… тени… голоса… Джабал голоден… Баба… кровь…». Она была здесь телом, но ее разум ушел. Сломлен. Унесен демонами, реальными или воображаемыми. Кататония сковала ее, как ледяной панцирь. На попытки Алима дотронуться она не реагировала.
Зарина выжила. Физически. На ее запястьях и лодыжках еще долго оставались багровые, глубокие борозды от веревок, как клеймо той ночи. Но куда глубже были раны души. Ночные кошмары приходили неумолимо: она снова лежала на ледяном, шершавом камне, ощущая его древнюю жадность сквозь ткань, а клинок Марины заносился над ней, отражая синеватое пламя костра в глазах Лейлы. Днем ее преследовал панический страх перед туманом, превращавшим двор в белый лабиринт ужаса, перед карканьем ворон, звучавшим как насмешка из прошлого.
Пустота разъедала душу там, где раньше были доверие, смех подруги, тепло домашнего очага. Она избегала людных мест замечая, как соседки резко замолкают при ее появлении, как в их взглядах смешивается жалость и суеверный страх. Ее теперь звали не иначе как "бедная Зарина", и в этом прозвище звучала непреодолимая дистанция. Она вздрагивала от стука дверной колотушки или внезапного смеха, замирала, услышав далекий горский напев, напоминавший песни Марины. Жизнь разделилась на «до» и «после» старого святилища – «после» было серым, холодным, пропитанным вечным ожиданием нового удара. Даже запах дыма кизяка и свежих лепешек, всегда бывший символом дома, теперь казался чужим и тревожным.
Лейлу увезли. Насильно. В сопровождении стражников из райцентра, их лица были напряжены и бледны от услышанных в дороге проклятий на непонятном, шипящем наречии. Куда именно – в психушку за решетками или в специнтернат для «трудных» – в селе точно не знали. Знало только, что ее нечеловеческие крики, полные ярости и обещаний возмездия, и странные, древние проклятия, от которых стыла кровь, долго разносились по ущелью, пока машина не скрылась за поворотом. Сельчане поглаживали обереги-наузки на одежде и шептали: «Шайтан во плоти. Глаз дурной наслал».
Старики качали головами: «Не к добру. Такую злобу не запрут».
Марину пытались лечить. Сначала дома. Бабушка, сама ставшая тенью, ухаживала за ней, как за маленьким ребенком, уговаривая поесть хинкал, умыться родниковой водой, повязать на запястье защитную нить с лазуритом.
Но взгляд Марины оставался пустым, устремленным в никуда, как в туман над Долиной Теней. Ее бормотание было бессвязным: обрывки детских песенок, жуткие шепоты о «голоде Камня», и вдруг – ясные, леденящие обрывки: «...Зарин... прости... нож... холодно...» Потом возили к знахарке в соседнее село – та окуривала ее дымом полыни и можжевельника, водила вокруг три раза, но лишь покачала головой: «Тень на сердце. Не моя сила».
Потом к врачу в город. Таблетки делали ее вялой, но взгляд оставался тем же – окном в пустоту. Иногда она плакала беззвучно, крупные слезы катились по щекам, оставляя чистые дорожки на бледной коже. Иногда кричала от ужаса, не видя ничего вокруг, вжимаясь в угол, словно от невидимых когтей. Ее разум не вернулся. Он затерялся где-то в лабиринтах безумия и невыносимого груза почти свершенного убийства, сломленный голосами и ледяным прикосновением того, что стояло за Лейлой. Она стала призраком в собственном доме, ходячим напоминанием о ночи у камня.
Бабушка не пережила горя. Не столько за себя, сколько за внучку, навеки потерянную для солнца и смеха. Она угасла быстро и тихо, словно свеча на сквозняке, перестала есть, лишь тихо напевала старые колыбельные, глядя в одну точку. Ее похоронили на старом кладбище, под сенью древних чашт, украшенных резными полумесяцами и солярными знаками. На похоронах
Марина стояла рядом, окутанная в темный шаль, безучастная и прямая, как каменная баба, глядя куда-то вдаль, за горы, туда, где клубился туман над Долиной. Ни одной слезы.
Село было в шоке. Шептались на кухнях, за крепким чаем из самовара, у родника, где девушки больше не смеялись громко. Старики собрались у мечети, советовались с муллой. Тот велел читать дополнительные молитвы, но сам обходил Долину Теней десятой дорогой.
Кто-то видел, как Алим и его сыновья, вооружившись старыми берданками, на рассвете обходили место ритуала, чертя на земле защитные знаки углем и солью, но делали это быстро, оглядываясь через плечо, как воры.
«Проклятие Джабала напало на девчонок», – говорили старики... Место стало проклятым вдвойне, окутанным страхом и тяжелым молчанием. Даже дети, игравшие на окраине, замолкали и жались к домам, если ветер доносил из ущелья непривычный шорох.
«Бесноватость. Лейла их сглазила, напустила порчу. Глаз ее, шайтанов, все испортил»,–, утверждали женщины, поспешно сплевывая через левое плечо.
«Просто больные на голову, от сиротства да темноты», – брюзжали скептики у чайханы, но и они понижали голос.
Но все сходились в одном: в Долину Теней теперь не ходили даже днем пастухи. Овцы сами обходили то место стороной. Место стало проклятым вдвойне, окутанным страхом и тяжелым молчанием.
Зарина стояла на краю села, у старой орешины, что цеплялась корнями за край пропасти, как последний страж. Пальцы ее снова нашли шов на рукаве, но теперь это движение было не успокаивающим, а пустым, механическим.
Внизу клубился привычный туман, затягивая ущелье густой, беззвучной пеленой, пахнущей сыростью и холодом камня. Солнце садилось, окрашивая вершины в кроваво-золотые, почти багровые тона, напоминавшие отблески того костра.
Она выжила. Лейла заперта. Марина безумна. Бабушка мертва. Должно быть облегчение? Но его не было. Была только глубокая, вымерзшая пустота. Она ловила себя на том, что в школе, за обедом, в постели, ее губы сами складываются в натянутую, беззвучную улыбку – репетиция той нормальности, которая теперь была лишь маской. Одиночество было полным. Она была живым памятником той ночи.
И когда последний луч солнца, как окровавленный клинок, скользнул по скалам и погас, погружая мир в синие сумерки, Зарине почудилось, что в самой гуще клубящегося тумана, там, где чернели очертания камней старого святилища, зажглись два глаза. Не светящиеся, а тлеющие, как раскаленные угли под пеплом. Два багровых. Немигающих. Смотрящих прямо на нее. Не со злобой. С холодным, древним, неумолимым ожиданием. С знанием, что время для Камня течет иначе.
Она резко обернулась, чтобы побежать к дому, к свету, но ноги не сдвинулись с места. Она просто стояла, чувствуя, как холодная тяжесть ущелья наливается ей в грудь. Она была его частью. И она знала, что ущелье своего не отпускает.
Ветер подхватил ее платок, засвистел в сухих ветвях орешины, зашумел в ущелье внизу. И его вой, его свист, его шорохи слились в шепот. Неразборчивый, многоголосый, но знакомый до костного холода. Похожий на те голоса, что сводили с ума Марину и преследовали ее саму: «...ждем... всегда ждем... камни помнят...».
Автор Муталибова Диана