Скульптура Гаэтано Челлини «Человечество против зла» (1908), хранящаяся в Римской Национальной галерее современного искусства, — это не работа, но крик души. Раннее произведение равенского мастера, отмеченное мощным влиянием Родена, было впервые явлено публике в гипсе на Миланской выставке 1906 года. Окончательное же воплощение в мраморе оно обрело двумя годами позже. На его основании автор начертал не только название, но и ключ — двустишие:
«Так я уничтожу зубами и ногтями вечную боль, которая жалит мое сердце».
Но скульптура говорит громче любых слов. Это не повествование, а непосредственное явление аффекта. Тело в позе эмбриона, согнутая спина; каждая вздувшаяся жила наполнена болью, как кровью. И — знаковое отсутствие — нет лица: оно отвернуто от мира и зрителя. Пальцы на переднем плане впиваются в податливую, но безликую материю, причиняя боль скорее себе, чем внешней реальности. В этом жесте — фундаментальная амбивалентность: порыв разрушить, впиться, сломать или удержаться, борьба или покорность? Кажется, эти импульсы сплавлены.
Что же есть эта «вечная боль, жалящая сердце»? Речь не о частной трагедии, а о страдании как данности, о самой сложности бытия. Еще античные мыслители Эпикур и Тит Лукреций Кар констатировали, что у человека anxia corda — тревожное сердце, которое неспособны исцелить никакие внешние блага.
Современная же, позитивно ориентированная психология, провозглашающая счастье и оптимизм естественными состояниями человека (которые требуется лишь «восстановить»), зачастую становится формой эскапизма. Она маркирует страдание как нечто чуждое, ненормальное, патологическое. Когда психологические механизмы защиты дают сбой, мы проваливаемся в «темную ночь души», в глубину грусти и отчаяния — к основанию самих себя. Именно эти состояния система маркирует как отклонения, которых в идеале не должно быть. Из этой ночи мы и рвемся к психологу, к близким, к труду — чтобы забыться, развидеть, убежать. Или же, рационализируя, наделяем само это страдание смыслом — дескать, оно сделало нас сильнее, мудрее, глубже.
Фрейд критиковал «американизированную» версию психоанализа, сведенную к оптимистичной терапии. Для него понятие психической нормальности относительно; то, что мы принимаем за норму, является лишь формой невроза, наиболее приспособленной к реальности. Фрейд не обещал счастья, а лишь предлагал «преобразовать истерическое страдание в обычное человеческое несчастье».
Для Лакана тревожность — единственный аффект, который не лжет. Он говорит о Реальном — о пустоте, о пропасти в ядре нашего существования, которую мы тщетно пытаемся заполнить. Реальное — это «нечто, перед чем любые слова и категории бессильны, объект тревоги par excellence».
Возвращаясь к скульптуре, становится ясно: источник напряжения ее героя — не само страдание, но невозможность его приятия. Он обращен внутрь себя, отсекаясь от мира и Другого, и ломает пальцы о неживое, тоскуя по жизни. Трогательные завитки волос, проступающие под кожей позвонки, даже «родимое пятно» мрамора на пояснице — эти детали подчеркивают хрупкую телесность. И здесь скульптура являет нам главный выбор: не в том, страдать или нет, но в том, будет ли страдание соединять с жизнью и Другим или обратится в вечную, саморазрушительную борьбу с невидимым врагом.
Завернувшись в кокон своей боли, герой добровольно лишает себя и любви, которая сквозит в самой красоте его уязвимой природы, его тревожного сердца.
Автор: Юлия Терёшкина
Психолог, Психоаналитическая психотерапия
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru