Эта небольшая заметка о повести Елены Зейферт "Плавильная лодочка", произведение столь же изящное, сколь и драматичное, переплавляющее многие личные трагедии в большую историю поволжских немцев. Если можно писать об истории, то о ней нужно писать так.
Владимир Шаров говорил, что литература и история - это совершенно разные занятия и нужно чувствовать границу между ними.
Вряд ли можно оспорить этот тезис. Но он не означает, что литература бессильна на историческом поле. Просто задачи она решает здесь совершенно иные, совсем не те, которые ставит перед собой наука. Слышал мнение историков о том, что Толстой оказал им медвежью услугу, написав свою бессмертную роман-эпопею… Но означает ли это, что лучше было бы Толстому не писать "Войну и мир"… Вряд ли.
Литература помогает если не узнать, то понять, почувствовать историю буквально своей кожей, прожить её, погрузится и через это понять, может быть, даже что-то объяснить в истории. Объяснить не её механизмы, не сочетание фактов, причины и следствия. А объяснить что-то в историческом человеке. Вчувствоваться в эпоху.
И, может быть, с точки зрения научного постижения законов истории и логики событий этого не так много. Но как только в руки попадает книга, которая способна погрузится в историю и пережить её, вопрос о логике становится второстепенен. Такой книгой, безусловно, является "Плавильная лодочка: Карагандинская повесть" Елены Зейферт.
Елена Зейферт известна как филолог, специалист по культуре русских немцев, поэт. Родилась в Караганде, что, как видно из названия книги, важно. Её фамилия появится не только на обложке книги, но и в тексте её произведения. Однажды, как бы случайно, в перечислении семей карагандинских немцев. Но это будет важное упоминание.
История русских немцев богата на события. Одна из героинь ответит на грубый оклик в больнице: "Нам самим врачей не хватает, а тут еще иностранцы…», - "Немцы — исконный народ России! Они живут здесь с IX века!".
История рассказанная в небольшой книге начинается с середины XVIII века, с приглашения императрицей "ответственных, трудолюбивых, аккуратных" соплеменников. И закончится она во второй половине 10х годов XXI века. Но важны ли эти даты? Можно предположить, что они явно не первостепенны: книга состоит из 2 частей, каждая из них разбита на микрофрагменты, которые показывают героев разное время - от первого переселенца Люки до его далёких потомков Анны и Йоханны, но судьбы героев перемешиваются до неразличения. Каждая главка начинается с указания года, в которое происходит действие фрагмента. Но есть главки, которые так и включают в себя все эпохи жизни рода: "1766. 1042.2002. 2018", например.
Время в повести спрессовано до монолитности. Века перемешаны, как перемешаны и семьи. Едины и чувства героев, пытающихся найти свой дом в большой истории переселенцев - сначала идущих в неизвестный Биберштайн, ставший Гларусом, а потом и в Караганду, которой суждено стать новым местом обитания потомков Люки, первого переселенца, ищущего новый дом.
Слово "Дом" будет встречаться в повести много раз. Может быть, столь же много, как и в любой другой повести. Но здесь это слово будет значит что-то ещё, что менее отчётливо в других текстах. Дом- это цель, дом - это покой. Дом - это земля. А землю можно дать и отнять. Земля сама даёт и забирает, как она забирает многих у беспрестанно перемещающихся в повести Елены Зейферт немцев. Эти потери тяжело пережить, но герои не ропщут, потому что это грех, как в известной по переводу Жуковского балладе Бюргера.
Немцы в повести очень литературны, может быть, поэтому первопоселенцу автор даёт фамилию Зигфрид, по имени героя "Песни о Нибелунгов". А ведь это могла быть любая другая фамилия - "Келлеров, Эйзенбраунов, Фишеров, Роттов, Зейфертов, Йоахимов, Пфайфферов… " Герой совершает подвиг, он путешествует по миру в поисках зла и побеждает его. В "Карагандинской повести" зло само настигает героев, заставляя их странствовать по свету - "побеждённый Драконоборец":
Люка — изгой среди колонистов, белая ворона. Он мечтатель. Он блаженный. Потеряв дитя, Люка ищет радость внутри себя. Надломленный, он любуется дочерьми, поет им песни на своем диалекте, почти не слышащем звонких согласных
Непросты отношения с новой родиной и у потомков первых переселенцев:
Фридрих опускает голову.
— Ты немец? Ты говоришь по-русски? — на голове Севастиана скуфейка, голос его насыщен.
— Я советский немец. Говорю! Окончил немецкую школу в Макеевке. В летном училище проходил обучение на русском языке. Выпустился оттуда в тридцать пятом.
— Как тебя зовут?
— Федор, — неожиданно для себя говорит Фридрих.
Книга наполнена не только именами немецких поэтов и писателей, у которых заимствуются эпиграфы, цитаты. Повесть Елены Зейферт получилась билингвальной - герои говорят на разных диалектах немецкого языка, в примечаниях автор приводит перевод, но читатель всегда наталкивается на чуждую ему речь. Как иногда и герои, сталкиваясь с иноязычием друг друга, теряются, сердятся, восхищаются:
Баба Марийка и баба Роза говорят между собой на диалекте поволжских и украинских немцев, не понимают друг друга, злятся и переходят на ломаный русский.
Йоханне предстоит прежде всего преодолеть язык, чтобы вернуться на прародину:
Германия не пускает в себя Йоханну. Девушке кажется, что говорящие на немецком языке стучат ей по макушке барабанными палочками. Она все понимает и сама говорит, но ей мнится, что ее немецкий похож на создание Франкенштейна, он слеплен из случайно оживших слов
Повесть как земля - трещины между пространствами, которые заполняет вода легенд, историй людей, их языка, здесь всё перемалывается в единую массу, но она не становится однородной.
Язык становится полноправным персонажем, он тоже странствует через время и пространства сохраняя единственное ощущение дома, доступное героям.
Язык вынашивает свою речь, как зародыш.
Ясно, что для автора - это очень важный компонент её прозы, которая становится не просто книгой о колонизации и депортации, но поэзией языка, который прорывается на страницы повести и желает быть услышанным. Елена Зейферт как музейщик сохраняет язык, уходящий в прошлое. И в то же время она даёт возможность высказаться языку, персонажам, культуре. Себе как части этой культуры.
В этом поэзия повести. Отказ от исторического факта и власть языка, который просится наружу, который мучает автора, как она пишет в начале повести и потом возвращается к отношениям со своим жанром по ходу повествования, - создаёт неподражаемый авторский стиль. Поэтический, почти стих, а не прозу.
Вместе со стихом, вместе с принятием языка мы принимаем на себя эту историю. Она становится нашей, позволяет понять другого. Разрушить границу между чужим и своим. Стать другим и принять другого. Для этого нужно обязательно прочитать повесть Елены Зейферт.
Если вы прочитали повесть - поделитесь мнением. Если вам понравился мой текст - поддержите любым доступным средством, потешьте моё самолюбие.