— Николай! — сказала она с расстановкой. — Ты у меня сейчас либо при всех извиняешься, либо…
— Да что ты, Ань, — махнул рукой Николай Павлович…
***
В тот вечер, когда за столом уже щёлкали семечки, а салфетки лежали смятыми кучками на тарелках, Николай Павлович, слегка подогретый домашним вином и собственными воспоминаниями, выдал фразу, которая заставила всех присутствующих замереть:
— Ты никогда не сравнишься с моей первой женой.
И сказал это он при всех — перед гостями, соседями и даже перед племянницей из Москвы.
Анна Сергеевна, его нынешняя супруга, замерла с вилкой в руке. Вилка вонзилась в кусок холодца, и тот, словно чувствуя ситуацию, дрогнул, затрепетал и развалился на тарелке.
— Что-о?! — протянула она, прищурив глаза, и гости поняли: дальше будет интересно.
Собрались все вовсе не случайно. Было у Николая Павловича семидесятилетие — круглая дата, не шутка. Анна Сергеевна готовилась к этому дню почти неделю, будто к приезду ревизоров из министерства. Накрутила горы голубцов, испекла фирменный медовик, который всегда удавался воздушным, из погреба достала банки с маринованными грибами, которые берегла «на особый случай». Даже скатерть белоснежную выгладила, старинную, с вышивкой её мамы, — только по большим праздникам на стол стелила.
Соседи были приглашены как самые близкие свидетели семейных радостей и бед, а племянницу Катю ждали для «столичного лоска»: мол, пусть посмотрит, как в деревне люди живут. Атмосфера должна была быть душевной, с разговорами под рюмочку, воспоминаниями и тостами. Но вместо этого праздничный стол превратился в…
***
Анна Сергеевна вообще-то была женщиной мирной и покладистой. Любила варить компоты, собирать грибы и перекладывать банки на полках так, чтобы этикетки всегда смотрели наружу. Но когда затрагивали её достоинство, а тем более сравнивали с покойной Маргаритой Ивановной (той самой «первой женой»), в Анне просыпалась львица.
— Николай! — сказала она с расстановкой. — Ты у меня сейчас либо при всех извиняешься, либо…
Она осеклась. «Либо» не нашлось, но грозное молчание прозвучало красноречивее любых угроз.
— Да что ты, Ань, — махнул рукой Николай Павлович. — Ну я ж пошутил!
— Шутишь ты, когда пенсию на свои рыболовные снасти тратишь! — рявкнула Анна. — А тут…
— А что тут? — упрямо вскинулся он. — Маргарита и на рыбалку со мной ходила, и на охоту, и никогда не спорила!
Тут за столом раздалось коллективное «ууу-ух», словно стадион поддержал зрелище.
Соседка Валентина, которая сама дважды вдовела и считала себя знатоком мужских характеров, подлила масла в огонь:
— А я всегда говорила: сравнивать нельзя. У меня вот первый покойный был тихий, как мышь. Второй — как медведь, неуклюжий. Ну что мне теперь, их друг с другом сопоставлять?
Анна Сергеевна сверкнула глазами.
— Спасибо, Валя, но у меня тут свой медведь, живой и упрямый!
— Живой, ага, — буркнул Николай, — зато первый мой ангел на том свете лежит и молчит, а этот живой ангел только и делает, что жужжит и жужжит…
— Ах вот оно что! — Анна встала. — Тогда давай-ка к деньгам перейдём. Раз уж ты своего ангела вспоминаешь, так скажи: кто ремонт в доме сделал? Я! Кто твоих детей от первого брака на ноги поднимал? Я! А теперь, значит, я у тебя хуже?!
Гости затаили дыхание. Денежный вопрос в деревне всегда был пикантнее любой семейной драмы.
— Дети сами поднялись! — огрызнулся Николай. — Они ж у меня самостоятельные, не то что…
— Самостоятельные?! — воскликнула Анна. — Да я им сапоги покупала, когда у тебя зарплаты едва на папиросы хватало!
В этот момент племянница из Москвы, Катя, которая до этого молча снимала всё на телефон (для «истории в интернет»), вмешалась:
— Тётя Аня, дядя Коля… ну зачем вы так? Ведь главное же — любовь!
Все посмотрели на неё так, что девочка моментально выключила камеру.
— Любовь?! — горько рассмеялась Анна. — Тебе, девочка, двадцать пять лет, ты что в жизни понимаешь? Вот выйдешь замуж за такого обещуна, как твой дядя, тогда и поговорим!
Катя вспыхнула.
— А у нас в Москве женщины сами решают, за кого выходить и кто за что платит!
— Ага, решают… — пробурчал Николай. — Только потом звонят мамкам и просят денег на ипотеку.
— Ты лучше скажи, Коля, — снова вмешалась Валентина, — кому ваш дом достанется? На кого завещание составил?
Вот тут наступила тишина. Даже ложки замерли над тарелками.
— На кого-о? — Анна сузила глаза. — Ты что, дом завещал кому-то без моего ведома?
Николай побледнел.
— Ну… я думал… детям от первого брака справедливо оставить. Они же отрада моя…
— Отрада твоя?! — закричала Анна. — А я, значит, тут чужая? Сорок лет под одной крышей, огород — мой, забор — мой, банки с огурцами — мои… А всё детям, которых я же и выкормила?!
Она тряхнула руками так, что муж чуть под стол не запрыгнул от страха.
— Ань, ну не кипятись… — попытался сгладить Николай. — Ты ж понимаешь…
— Понимаю?! — вскинулась она. — Понимаю, что ты меня всю жизнь в запасных держал! И вот сейчас при всех подтвердил.
Гости уже переглядывались, не зная, уходить ли по-тихому или ждать финала. Валентина, конечно, осталась — ей было интереснее всех.
Анна резко схватила салатницу и подняла её над головой.
— Ну всё, Николай Павлович! Если я для тебя хуже, чем покойница, тогда получай!
— Подожди, Ань! — взмолился он. — Я же тебя люблю! Просто… ну, вырвалось!
— Поздно! — отрезала она. — Либо завтра идём к нотариусу и выделяем в доме мою долю, либо…
Она не договорила. Но взгляд её ясно говорил: либо — всё, ему не жить.
Николай, наконец, понял. И, чтобы как-то разрядить обстановку, пробормотал:
— Ну хорошо-хорошо. Завещание аннулирую, дом тебе оставлю. Только салатницу поставь, не губи добро.
Анна замерла. Потом хмыкнула, поставила салатницу на стол и сказала:
— Вот теперь другое дело. А то ведь, Коля, запомни: со мной шутки плохи. Я могу простить многое… кроме несправедливости!
И гости дружно зааплодировали.