Дверь захлопнулась так резко, что малыш вздрогнул в моих руках. Олег даже не обернулся.
— Я всё решил, — бросил он через плечо, собирая свои вещи в сумку. — Оставь меня в покое.
Я стояла посреди прихожей с ребёнком на руках, не в силах поверить происходящему. Детское одеяльце съехало на пол — жёлтое, в мелких звёздочках, которое мы вместе выбирали ещё до рождения Максимки.
— Но как же мы? — прошептала я. — Ребёнок же твой тоже…
— Не держись за прошлое, Наталья. — Олег застегнул куртку, не глядя на меня. — Это не твой дом больше.
От его холодного тона по спине побежали мурашки. Три года вместе, полгода после рождения сына — и вот так просто отрезать всё одной фразой?
— Мне… мне нужно время собраться, — попыталась я.
— Десять минут. — Он щёлкнул замком сумки. — Я не хочу сцен.
За окном шумел дождь. В кухне что-то булькало — наверное, чайник, который я поставила ещё до этого разговора, надеясь, что мы сядем и всё обсудим спокойно.
Десять минут на три года жизни…
Пальцы дрожали, когда я запихивала в пакет детские вещи. Максим начал хныкать — почувствовал моё напряжение. Олег тем временем прошёл в кухню, и я услышала звон кружек.
Он заваривал себе чай. Мне не предложил.
— Время вышло, — сказал он, появившись в дверном проёме с кружкой в руке.
Я подхватила сумку, прижала к себе малыша и пошла к выходу. На пороге обернулась — может, он что-то скажет, остановит, объяснит…
Олег смотрел мимо меня, потягивая чай.
Щелчок замка. Я осталась на тёмной лестничной клетке, и единственным звуком был мой прерывистый выдох.
Лампочка мигала, освещая облупленные стены. Пахло сыростью и прелыми тряпками от швабры в углу. Максим зашевелился, и я машинально покачала его, уткнувшись носом в его мягкие волосики.
Куда идти? Сейчас, ночью, с грудным ребёнком на руках?
Первый шаг по ступенькам дался с трудом — ноги стали ватными. За спиной остался дом, где я была женой и мамой. Впереди — неизвестность.
*** *** ***
— Наташенька? — Мама открыла дверь в халате, щурясь от сна. — Ты чего вся мокрая? И малыш…
Я не смогла ответить. Просто прошла в знакомую прихожую, где висели те же крючки для верхней одежды, что и двадцать лет назад.
— Садись, садись, — засуетилась мама, помогая снять пальто. — Сейчас чай поставлю.
Валентина Сергеевна завертелась по кухне, привычно хлопоча. Я устроилась на диване в гостиной — том самом, на котором спала в детстве во время болезней. Под щекой шершавая ткань знакомого пледа, над головой тиканье настенных часов.
Словно время повернулось вспять.
— Что случилось? — Мама присела рядом, в руках платочек, который она всегда комкала, когда волновалась.
— Олег ушёл, — выдавила я. — Сказал, что всё решил. Выгнал нас.
Мама покачала головой, вздохнула.
— Всё образуется, доченька. Только я тебе ведь всегда говорила — нужно было больше терпения проявлять. Мужчины такие, им свобода нужна после рождения ребёнка…
— Мам, при чём тут терпение? — Голос сорвался. — Он просто взял и ушёл! Без объяснений!
— Ну что ты, что ты. — Она погладила меня по волосам. — Сильной надо буть, ради ребёнка. Потерпи — и всё наладится.
Я прижала Максима к себе крепче. В маминых словах была забота, но отчего-то от них становилось ещё тоскливее. Как будто я снова превратилась в дочку-неудачницу, которой нужно объяснять, как жить.
Скрипучие половицы под ногами, запах борща, который мама варила каждое воскресенье, лоскутное одеяло на диване — всё такое родное и одновременно чужое. Мне тридцать четыре года, у меня ребёнок, а я снова здесь, в детской комнате.
Неужели это мой потолок теперь?
Детская поликлиника встретила запахом хлорки и плачем чужих детей. Я устроилась на пластиковую скамейку, Максим спал в переноске.
— Следующий, — крикнула медсестра.
Передо мной сидела женщина лет сорока с девочкой на коленях. Сзади переговаривались две мамы — одну я узнала, соседка с нашего бывшего двора.
— Вон та, что одна сидит, — негромко сказала соседка. — Муж бросил с маленьким. Бедная.
— Да что ж это такое творится, — отозвалась вторая. — У нас половина двора такие. Нарожали, а потом одни мыкаются.
Щёки загорелись. Я уставилась в пол, делая вид, что не слышу их.
— Как справляетесь одна? — Женщина с девочкой повернулась ко мне. — Муж вернуться не просил?
Я открыла рот, но слов не нашлось. Что сказать? Что не знаю. Что не уверена, хочу ли этого сама?
— Я… мы пока разбираемся, — пробормотала я.
— У нас тут половина таких, — добавила женщина мягче. — Держись, милая. Время всё расставит по местам.
Максим зашевелился, я поправила одеяльце. Флуоресцентный свет делал лица бледными, неживыми. Очередь не двигалась.
Буду ли я всегда такой — одной среди чужих, со штампом "разведёнки" на лбу?
— Может, всё-таки позвонить твоему Олегу? — Мама в очередной раз теребила платочек. — Ребёнок же всё-таки его.
Мы сидели на кухне за вечерним чаем. Максим спал в коляске рядом.
— Мам, он сам ушёл. Зачем мне за ним бегать?
— Да я не за него. Я за тебя переживаю. — Валентина Сергеевна вздохнула. — Одна-то как будешь? Работу где искать? С кем ребёнка оставлять?
В дверях показалась знакомая фигура — Тамара Ивановна, бабушка Олега. Я вздрогнула. Что она здесь делает?
— Добрый вечер, — сухо поздоровалась старуха, присаживаясь на стул. — Валя, чаем угостишь?
Мама заторопилась, поставила лишнюю кружку. Тамара Ивановна стукнула ложкой о фарфор, пристально разглядывая меня поверх очков.
— Ну что, значит, не смогла мужа удержать? — Голос ровный, но каждое слово как иголка. — В наше время пары не расходились. Терпели ради семьи.
— Тамара Ивановна…
— Что Тамара Ивановна? — Она поставила кружку на блюдце со звоном. — Олежка мальчик хороший. А это значит, что причина в тебе.
Что-то лопнуло внутри.
— Причина во мне? — Я встала так резко, что стул качнулся. — Я три года вкалывала за двоих! Готовила, убирала, ребёнка родила! А он взял и смылся, как только стало трудно!
— Наташа! — испугалась мама.
— Нет, мам! — Голос поднялся до крика. — Хватит! Хватит всем меня учить, что я не так сделала! Я не виновата, что он оказался трусом!
Тамара Ивановна поджала губы, мама схватилась за сердце. А я стояла, тяжело дыша, и впервые чувствовала — не стыд, а облегчение.
В этот момент зазвонил телефон. Ирина.
— Как дела? — спросила подруга в трубке. — Может, кофе попьём? Поболтаем?
После бабушкиных укоров голос Ирки прозвучал как глоток свежего воздуха.
— Я приеду, — сказала я, не глядя ни на маму, ни на Тамару Ивановну.
Кафе встретило запахом корицы и тихим джазом. За окнами моросил дождь, по стёклам стекали капли. Я устроилась в мягком кресле, обхватив руками тёплую кружку.
— Видишь? — Ирина села напротив, деловито стуча ногтем по экрану телефона. — Ты можешь постоять за себя. Значит, можешь и жить дальше.
— Я боюсь, Ир. — Слова шли трудно. — Боюсь остаться никем. Всю жизнь была чьей-то — дочкой, женой, мамой. А кто я сама по себе?
— А хочешь узнать?
Я посмотрела на подругу. У Ирины горели глаза — она всегда умела зажигать других своей энергией.
— Смотри, одна ночь прошла — и уже выстояла, — продолжила она. — Значит, сможешь и дальше. Даже полюбишь это одиночество.
— Полюбить одиночество? — Я всхлипнула. — Ира, у меня грудной ребёнок, на карте ни гроша…
— И что? Хуже, чем было, уже не будет. — Она наклонилась ко мне через стол. — А лучше — может стать. Но только если перестанешь бояться жить.
Дождь за окном усилился. Я смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала о том, что подруга права. Страшно, но она права.
— Я очень боюсь, — призналась я. — Но вдруг… вдруг действительно возможно всё?
В груди что-то тёплое шевельнулось. Не надежда пока — так, маленький росток чего-то нового.
*** *** ***
Ключи от новой квартиры лежали на ладони тяжело, как слиток металла. Я толкнула дверь и вошла в пустое пространство.
Голые стены, отсутствие мебели, эхо от каждого шага. Максим спал в переноске на полу, укрытый жёлтым одеяльцем.
Мой дом. Впервые в жизни — именно мой.
Коробки с вещами стояли посреди комнаты. Я походила по квартире, ощупывая стены, заглядывая в окна. Страшно — но одновременно странно волнующе.
На кухне я поставила чайник — единственный ритуал, который связывал меня с прошлым. Пока вода закипала, распаковывала детские вещи, складывала их в шкаф.
Максим проснулся и улыбнулся мне — первая настоящая улыбка, осознанная. Я взяла его на руки, прижала к себе.
— Видишь? — прошептала я ему. — Это наш дом. Отсюда никто не будет нас выгонять.
Чайник засвистел. Я заварила себе кружку, села на пол рядом с коробками. Из телефона тихо играла музыка — та же, что мы с Максимом слушали в роддоме.
За окном смеркалось. В квартире становилось уютно, несмотря на пустоту. Я пила чай и планировала — завтра куплю занавески, послезавтра — лампу поярче для детской зоны.
Может, и не так всё страшно? Может, теперь всё действительно зависит только от меня?
Утром я проснулась от тишины. Не скрипа половиц, не тиканья часов — просто тишины. За окном шёл мягкий дождь, капли стекали по стеклу медленно, лениво.
Максим лежал рядом, завёрнутый в жёлтое одеяльце, и мирно сопел. Я смотрела на его лицо и думала — неужели мы справимся? Неужели я смогу дать ему всё, что нужно?
Телефон зазвонил. Мама.
— Наташенька, как дела? — Голос осторожный, без привычных наставлений.
— Нормально, мам. Обустраиваемся.
После разговора я встала, подошла к окну. Дождь стихал, между тучами проглядывало солнце. На подоконнике стоял чайник — я перенесла его сюда вчера, чтобы видеть улицу, пока завтракаю.
Максим зашевелился, я взяла его на руки. Мы стояли у окна, смотрели на просыпающийся двор. Где-то там была моя прошлая жизнь, прошлое "я". Но здесь, в этой пустой ещё квартире, начиналось что-то новое.
— Спасибо, что ушёл, — сказала я тихо, глядя в окно. — Спасибо, что я научилась быть собой.
Максим посмотрел на меня и улыбнулся. Впервые за долгое время я улыбнулась в ответ — искренне, от всего сердца.
Дождь за окном почти прекратился. Я поставила чайник на плиту — новый день требовал новых ритуалов.
А как бы вы поступили, если бы муж попытался выгнать вас из дома?
Поделитесь в комментариях 👇, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк ♥️, если было интересно.