Бывают люди, чья жизнь напоминает изящно составленный букет. Всё на своих местах, каждый цветок подчеркивает соседа, зелень оттеняет, ленточка связывает. А бывают – чья жизнь похожа на охапку сена, брошенную в углу сарая. Солома торчит в разные стороны, пахнет пылью и чем-то давно прошедшим, и в целом непонятно, зачем это всё, но выбросить жалко. Лилия, хозяйка цветочного магазина «Астра», безусловно, относилась к первой категории. Её мир был миром форм, красок и ароматов. Она верила, и не без оснований, что может управлять настроением клиента с помощью удачно подобранной комбинации альстромерий и фрезий. Букет – это не просто растения в целлофане. Это приглашение на свидание, извинение перед женой, поздравление начальнику, утешение горюющей матери. Она была проводником, штурманом в бурном море человеческих эмоций. Сорок лет, лицо приятное, чуть усталое, с постоянным прищуром человека, который целый день всматривается в оттенки соцветий. Руки – рабочие, в царапинах и следах от шипов, но с ухоженными ногтями. В её маленьком магазинчике, зажатом между аптекой и чебуречной, пахло не смертью, как можно было бы подумать, глядя на срезанные цветы, а жизнью в её самых торжественных и трогательных проявлениях.
Её утро начиналось с тихого разговора с цветами. Приходя до открытия, она включала мягкий свет, проверяла воду в ведрах, обрезала стебли. «Ну, доброе утро, красавицы, – обращалась она к розам, расправляя их бархатные лепестки. – Сегодня вам предстоит сделать кого-то счастливым». Она шептала что-то нежное капризным орхидеям и одобрительно кивала выносливым герберам. Для неё это не было сумасшествием; это был ритуал, признание их важной миссии. Она чувствовала их характер: упрямство гладиолусов, нежность ландышей, простодушие ромашек. Мир за стенами «Астры» был хаотичным и шумным, но здесь, среди этих тихих, прекрасных созданий, царили гармония и понятный, подчиняющийся законам эстетики порядок.
Постоянные клиенты – её паства. Она знала, что у Вероники Станиславовны с пятого этажа аллергия на хризантемы, а её муж обожает тюльпаны, потому что они напоминают ему о командировке в Голландию. Знала, что студент Артем из соседнего общежития покупал раз в месяц по одной розе некоей Маше, и что Маша эти розы, судя по всему, тут же выбрасывала, но Лилия делала вид, что верит в его романтический успех, и каждый раз заворачивала цветок в особенно нарядную бумагу. Она была не просто продавцом, она была хранителем маленьких тайн их квартала.
А вот жизнь Николая Валерьевича более всего походила на ту самую охапку сена. Он был учителем начальных классов, несколько лет назад переехавшим в наш город из захолустного райцентра. Вдовец. Двое детей, уже взрослых, остались там же, в Москве, куда уехали учиться и, кажется, навсегда там и обосновались. Звонки были редкими, короткими, полными неловкого молчания. Дочь, Катя, говорила о карьере и ипотеке, сын, Сергей, отправлял в мессенджере фото своих детей. Николай Валерьевич смотрел на эти снимки на экране телефона и чувствовал, как между ними вырастает стена из километров и лет, сложенная из его молчания и их новой, стремительной жизни, в которой ему не было места.
Он жил один в пустой трешке в панельном доме, и его существование напоминало плохо срежиссированный спектакль, где он был и единственным актером, и скучающим зрителем. Сорок восемь лет, лицо не запоминающееся, серое, как промокашка, поношенный свитер, взгляд, устремленный куда-то внутрь себя, в ту точку, где осталась его прежняя жизнь.
Его день начинался и заканчивался в тишине. Звук щелчка зажигалки на кухне, когда он подносил огонь к конфорке, чтобы вскипятить чайник, казался ему оглушительным. Он ел вчерашние пельмени, разогретые в микроволновке, под мерцание телевизора, который бубнил что-то о курсах валют и политических скандалах. Он не смотрел, он просто заполнял пустоту фоновым шумом, чтобы не слышать собственных мыслей. Воздух в квартире был спёртым, неподвижным, пахнущим одиночеством и старой пылью, что оседает на мебели, когда в доме нет жизни.
Они встретились впервые не в романтическом порыве, а в универсаме «Океан», в очереди к кассе. Очередь была длинной, народ угрюмым, кассирша медлительной. Лилия, погруженная в мысли о том, успеет ли она до закрытия сделать заказ у оптовика, машинально положила свою продуктовую корзинку на ленту транспортера. Николай Валерьевич стоял сзади, всем своим видом выражая тихую ненависть к мирозданию, которое заставляет его тратить время на такое унизительное занятие, как покупка пельменей и кефира.
– Пачкаете, – буркнул он вдруг, обращаясь к её спине.
Лилия обернулась, не поняв. –Простите? –Грязь у вас на корзинке.На ленту всё сыпется.
Она посмотрела на свою старую плетеную корзинку. Действительно, на дне были крошки земли, пара травинок. Она только что была на оптовом рынке, выбирала зелень для букетов. –Ах, да, извините, – сказала она, смахнула крошки рукой. – Цветочница я, немудрено.
Николай Валерьевич фыркнул. Фырк этот был наполнен таким концентрированным презрением ко всему сущему, включая цветочниц, их корзинки, универсам «Океан» и саму концепцию очередей, что Лилия почувствовала укол несправедливого раздражения. –Не умирать же тут от чистоты, – заметила она уже с легкой обидой.
Он ничего не ответил, лишь демонстративно, с преувеличенной брезгливостью, отряхнул рукав своего пиджака, хотя никакой грязи на него и не падало. Несколько человек в очереди переглянулись, и на него упали осуждающие взгляды, которые он проигнорировал, уставившись в спину впереди стоящего человека. Он вообще был похож на человека, который отряхается от жизни. Они расплатились молча, разошлись в разные стороны. Лилия быстро забыла о неуживчивом типе в очках. У неё своих забот хватало. Николай Валерьевич же понес свою сумку с пельменями домой, мысленно продолжая ворчать на всех и вся. Это было его привычное состояние. Горе, как дорогой коньяк, со временем не выдыхается, а лишь становится крепче и ядовитее. Смерть жены два года назад была не шоком, не ударом, а именно что медленным, изощренным отравлением. Он носил её в себе, как клеймо, и злился на весь мир, который осмелился продолжать существовать, когда её не стало.