Бывает так: сидишь ночью на кухне, обнимаешь руками пустую чашку, отпускаешь наугад в кромешную тишину вопросы. Кому, если честно, жаловаться? Кто поймёт, что у тебя в жизни — как в том дырявом лукошке: кладёшь, складываешь, а к вечеру — опять ничего.
Меня зовут Татьяна, мне пятьдесят шесть… И вроде бы жизнь уже должна быть такой: спокойно варить свой суп, смотреть, как внуки рисуют облака, спорить с мужем из-за соли в борще. А у меня всё не так — годами экономила на себе, списывала всё на кризис, на то, что Александр устал, что на работе ему трудно. Подсознательно будто сама виновата: наверное, не умею обращаться с деньгами, вот и не хватает. Да ладно, подумаешь, потерпим! Но тошно, когда молча.
В прошлом месяце я в первый раз по-настоящему задумалась: почему у нас опять кончились деньги к середине числа? Александр принес зарплату — я тут же расписала по листочку: коммуналка, лекарства, продукты, немного детям на помощь… Какое-то смутное, гадкое чувство — будто всю жизнь живёшь, пригнувшись, боясь попросить лишнюю сотню на новую кофту или, не дай Бог, торт к выходным…
"Ба, а можно хоть шоколадку к чаю купить?" — спросил внук, забежавший после школы. Чуть сердце не дрогнуло. Решила — куплю, пусть себе во всём отказываю, а ребёнку радость.
Александр в последнее время был странно рассеян: то вздрогнет на телефонный звонок, то закрывает в прихожей сумку с такой поспешностью, будто прячет там... сам не знаю, что. Я списывала это на усталость и возраст: что уж, у нас мужики не молодеют красиво. Но по ночам, когда он засыпал, я вдруг слышала его тяжёлое дыхание и думала: А обо мне хоть когда-нибудь думали?
Я, наверное, не имею права жаловаться. А может, имею?
Часы на кухне щёлкали ровно — вода каплями, как время. Я сидела и разламывала в ладонях черствую булку: вот так у нас — хлеб весь неделями, свежего только кусочек, сыну. Александр давно уговорил меня всё записывать: веди, мол, тетрадку — чтобы никаких лишних трат. Я писала. Скрупулёзно: «чай — 64 рубля», «сметана — 42». Даже ручка еле писала — чернила высохли от скупости, казалось.
Пару раз я тихонько пробовала завести разговор.
— Саня, — спрашиваю вечером, — может, отложим хоть немножко? Ну… хоть на какое-то лето. Уехать.
Он всегда смотрит в сторону телевизора, будто там ему непременно дадут правильный ответ.
— Таня, ты же видишь, ситуация какая. Всё дорожает, начальство нервы треплет. Денег нет, и не будет! Чего ты опять переживаешь…
Правда проста: я давно стала бояться просить. Не потому, что жадный он — нет. Вроде бы и цветы по праздникам дарит, и пальто пару лет назад купил, весной. Но ощущение, что всё проходит мимо меня, становилось всё гуще, будто густой чай без сахара.
Иногда, засыпая, прокручивала всё назад: неужели это и есть семейная жизнь — когда двое молчат, потому что говорить страшно? Потому что потеряешь остатки покоя?
А утром — снег валил хлопьями, март опять хмурую рожу состроил. Я полезла в прихожую за мелочью — купить хлеб к утру. В сумке Александра, в наружном кармане, нащупала бумажку. Обычный чек — вот только сумма странная: снято четыре тысячи наличными. Четыре! Да мы с ним три дня назад спорили о ста рублях на лекарства. Сердце сжалось тугой резинкой.
Днём не выдержала.
— Саш… — голос сорвался.
Он сразу напрягся, как кот перед дождём:
— Что?
Я положила чек на стол.
— Это что? Ты же сам кричал, что денег никаких нет…
Он молчал. Долго — так долго, что я успела трижды пожалеть, что полезла в эту сумку.
— Маме отправил. У неё со здоровьем совсем, лекарства не по карману… Ты же понимаешь, Тань. Она одна, кроме нас — никого…
— А нам-то что? — вдруг сама себя не узнала: голос стал резкий, отчаянный, как на ветру простуженный флаг.
— Не начинай. Всё равно все деньги через твои руки проходят.
Молчание. А в груди — ледяная пустота. Вот оно что…
Я долго стояла на кухне у окна, смотрела во двор: на асфальте играли дети, в пакетах у соседок булки и пасхальные куличи. А у меня внутри — черно-белый телевизор, вечные новости без конца.
И ведь не скажешь по-человечески: «Я устаю считать копейки. Хочу спокойствия. Хочу хоть раз купить пирожное — вот просто так». Нельзя ведь. У нас в семье мужу труднее. Мужчины не плачут.
В ту ночь я ворочалась до рассвета — бессонница, кричащая тишина.
Почему так горько?
Ветер хлестал по окнам, как будто стучался с разбега: дай войду, Таня, впусти свою тоску, дай ей пройтись по углам. Я лежала и думала, не дотянется ли до меня весна — простая, как подснежник из старого учебника.
Утро началось с запаха киселя. Вроде бы ничего особенного — но Александр варил его накануне, специально к завтраку. Сидим молча: он по правую руку, газета старая, «дорожные дела», да пару газетных вырезок — как всегда ищет что-то новенькое, полезное. Я — напротив. Ложка стучит о чашку:
— Болит? — вдруг спрашивает он, даже не глядя.
— Что болит?
— Ты всю ночь ворочалась. Опять твоя бессонница?
Я пожала плечами.
— А у кого сейчас она, прости, не бывает… Ты тоже не спал, не думай, я не замечаю.
Помолчали.
— Поеду к маме на выходных. Деньги… ещё надо будет. Понимаешь ведь?
Понимаю. Конечно, понимаю. Кто ещё, если не он. Но…
Доел кисель, встал, поцеловал меня в макушку. Коротко. Ушёл.
Я осталась на кухне — застоявшееся солнце бельмом на скатерти, крошки на столе, учётная тетрадь, куда писать уже нету сил. В доме вдруг стало подозрительно тихо. Я пыталась заняться делами — стирала, гладила, слушала радио. Всё — лишь бы не думать. Лишь бы забыть ту обиду, что грызёт сердце, как мышь недоеденный хлеб.
Потом взялась за фотоальбом. Листаю картинки: свадьба — Александр ещё такой худой, по-мальчишески взлохмаченный. Я — в белом, с гвоздикой вместо букета (на розы денег тогда всё равно не было, ну и ладно). Со стороны, наверное, мы выглядели счастливыми.
Переворачиваю листы — вот сын маленький, на даче, зарумянившийся. Вот — празднуем Новый год, всё так же на кухне, только моложе, и глаза не затянуты тенью усталости…
Вдруг поймала себя: всё те же слова кручу в голове, как испорченную пластинку. Почему так вышло? Неужели так у всех? Или только у нас?
После обеда вышла за хлебом. На лавочке у подъезда тетя Лена с третьего этажа:
— Танечка! — кричит, — выглядишь ты бледно, мамочка! Не случилось ли чего?
Я хмыкнула:
— Пустяки. Просто не спала, заботы…
— У всех забот полно. Главное — не копи их, Танюш. Навалишь мешок — потом не дотащишь.
А потом она вдруг крепко меня обняла, по-простому, по-бабушкиному. Я ощутила у себя в горле ком. Совсем небольшой, но вязкий, как вчерашний кисель. Почти расплакалась, только сдержалась — привычка. В этом возрасте уже не плачут, а зря…
«Ты хоть мужа береги», — кивает тётя Лена. — «Им трудно сейчас. А мы женщины сильные — мы всё выдержим…»
И тут впервые за долгое время захотелось закричать: Почему я всё должна? Почему я?
Вернулась домой. Разделась. Посидела на диване в тишине. И из этого молчания вдруг выросло решение: нельзя дальше так. Надо несложные слова говорить вслух, иначе и жизнь останется в тетрадях с чернилами, мало ли, что там написано…
Прожить ещё одну весну — не между чеков и экономии. А между надеждой и, может быть… счастьем?
Спать той ночью не получилось. Я лежала, слушала, как Александр перебирает что-то у себя в шкафу — аккуратно, будто боится потревожить воздух.
Потом его шаги — негромкие, усталые — прокрались на кухню. Открыл холодильник. Опять закрывает. Стакан воды. В доме темно, только слабо желтеет лампа за дверью.
Что-то будто сжимало грудь. Хотелось уйти, не став частью пейзажа, — или прокричать, выбросить из себя всё накопленное.
Утром я снова слышала его голос — тихий, хрипловатый:
— Тань, тебе не надоело всё это?
Впрочем, не сразу поняла, что речь обо всём. О нас с ним. О бессонных ночах, об экономии на всём, о бесконечных одолжениях сыну. О жизни, которая размялась, выцвела и стала похожа на заляпанную скатерть.
— О чём ты, Саша?
— О нас… Я не знаю, для кого мы себя бережём. Семья осталась только в фотографиях…
Он говорил это, не глядя в глаза, будто адресовал свои слова кому-то другому. Я прокручивала в памяти их звонкие, детские голоса за новогодним столом, жаркий запах пирогов из духовки, бабушку, счастливо смеющуюся в маленькой кухне — всё то, что казалось вечным и сегодня было невозможным.
Вот оно — слово, которое я боялась услышать и которое сама без конца повторяла внутри.
Семья.
— А ты хочешь что изменить? — спросила я и сама удивилась, как тихо получился голос.
Он замолчал, сел напротив.
— Не знаю. Я устал быть нужным только для счетов. Я отдал все зарплаты родным, хотя теперь и сам впервые в жизни боюсь заглянуть в кошелёк. А тебе — что тебе надо, Таня?
И тут я, вдруг словно соскочив с привычной рельсы, сказала:
— Я хочу… чтобы кто-то пожалел и меня тоже. Чтоб меня спрашивали не про деньги, а про мечты. Я так устала носить маску «всё нормально», Саша. Мне страшно — в сорок, в пятьдесят, в шестьдесят… Кажется, что самого важного мы с тобой друг в друге не замечаем.
В тот момент скопилось столько лет, ожиданий, горестей… Всё вдруг сжалось в двух смятых фразах.
Я плакала. Никак раньше, тихо, как девчонка, уткнулась в свой халат и не стеснялась уже ни слёз, ни голоса.
А он подошёл, обнял, будто впервые за несколько зим.
— Мы ведь ещё можем что-то поменять, ты же знаешь…
— Я даже не знаю, с чего начать.
— С себя. Просто с себя. Потом и остальные, может быть, подтянутся.
Честно говоря, я почти не верила этим словам.
Но впервые за последние годы вдруг стало чуть-чуть легче.
Как будто сломалась ледяная глыба в душе…
Прошло всего несколько дней, но дом будто изменился...
Нет, дети не приехали с цветами и не кинулись к нам с извинениями. Александр не начал зарабатывать миллионы, и проблемы не растворились сами собой. Но стало чуть тише.
Мы пробовали жить заново — не так, как раньше, но всё-таки вместе.
Я научилась готовить для двоих, а не на полк — никто больше не тащил пакеты еды «пусть дети зайдут». Пусть не заходят. Захотят — придут. Нет, не обиду грею — просто усталость, усталость всё делать наперёд, когда хочется тоже побыть маленькой.
Саша стал иногда звать меня гулять вечером:
— Пойдём, Тань, по набережной пройдёмся. А я тебе мороженое куплю, как в молодости.
Я сначала смеялась — мороженое в ноябре?! — а потом всё же шла, вдыхала холодный воздух, смотрела, как фонари рисуют длинные лужи света... В этих наших прогулках было что-то своё, забытое, настоящее.
Мы учились говорить друг с другом потихоньку, без колких слов.
Я стала спрашивать: «А чего ты хочешь на день рождения?», а не «Что купить сыну в подарок?». А он — спрашивал меня, что я читала, что нового увидела, почему так надолго задержалась в магазине.
Несколько раз Саша даже отказывал сыну, пусть через силу:
— Мы решили — на этой неделе не можем помочь, у нас свои планы.
Сын обиделся, пару недель почти не звонил. А потом — ничего, привык.
Дочь наоборот стала чаще писать короткие, но тёплые сообщения:
— Мам, как вы там? Папа огурцы не пересолил? (Улыбчивая мордочка в конце).
Я отвечала — ну конечно, пересолил, как без этого!
И вдруг между срочными заботами (а заботы ведь всегда найдутся!) замечала новое — мы оба стали ближе к самим себе.
Я не скажу, что всё стало по-другому. По утрам также болят колени, иногда пусто на душе, а иногда — такой свет переливается, что хочется идти, петь и смеяться.
Понимаете, счастливая семья — не та, что на открытке, а та, где слышат друг друга.
Иногда захожу к зеркалу, улыбаюсь себе — такой, какая есть: с морщинками, уставшими глазами, но с каким-то новым огоньком.
И Александр, если присмотритесь, и он этот свет начал замечать.
Мы с ним теперь не просто два человека под одной крышей.
Иногда мы — *союзников*, иногда — *приятелей*.
Иногда — просто парочка у окна, под которыми шумит город, а за их спинами — целая жизнь, которую можно начинать учиться любить заново. С нуля. С себя.
****
Спасибо, что дочитали мой рассказ до конца!
Если история откликнулась вам в душе — обязательно напишите, чем задела, какие мысли или воспоминания вызвала.
Мне очень важны ваши отклики и мнения — ведь именно для вас и пишу!
Поставьте, пожалуйста, лайк, если рассказ понравился, и не забудьте подписаться на канал — впереди ещё много уютных, живых историй.
Обнимаю — и до новых встреч в комментариях!