Нам, в большинстве своем детям тучных советских лет, росших в цветущей столице Азербайджанской ССР, трудно представить, как жили наши ровесники в Баку начала 40-х годов. Во времена, когда город бросил все силы и средства для помощи фронту, а маленькие бакинцы были предоставлены сами себе. Тем ценнее воспоминания из этого периода, сделанные глазами школьника.
Здесь на канале это не первый рассказ о бакинском детстве военной поры. Каждый из них дополняет картину того Баку. Ведь рассказчики были из разных слоев общества, жили в различных районах города, обладали непохожими характерами. Легко не было никому. Но есть в этих воспоминаниях и много общего: светлая легкость повествования, ностальгическая грусть и любовь к родному городу.
К сожалению, о школе № 147 я не смог найти никакой информации. Есть только два снимка автора и ее современный вид.
Сейчас это технико-гуманитарный лицей №147, созданный по инициативе академика Азада Мирзаджанзаде в 1999 году на базе средней школы № 147.
В советское время это была улица Баринова — следующий квартал от больницы Нефтяников, если двигаться от уже не существующего Гагаринского моста.
Черный город моего детства
Черный город… Для кого-то это слово звучит мрачно, как угроза, а для меня — это запах моего детства, моей первой школы, больничного двора, базара, пустырей и далеких поездок на бульвар. Здесь, среди копоти мазута, звона рельсов и запаха хлеба из соседней булочной, я учился жить. Здесь начинались мои страхи и маленькие победы, мои потери и первые радости.
Эти воспоминания — не просто картинки из прошлого. Это — мое Баку, каким оно было, суровое и ласковое, опасное и родное, шумное и бесконечно близкое.
Школа № 147 на Первой Черногородской
1943-й год. Мне исполнилось семь, и мама, сжав мою худую ладошку, впервые повела меня в школу № 147. Двор этой школы граничил стеной с больницей, куда мама часто заходила по делам. И школа, и больница стояли на первой Черногородской улице – мрачной и пыльной, но родной, пропахшей мазутом, железом и хлебным духом утренних булочных. Потом эту улицу переименуют в улицу Баринова, но для нас она навсегда останется той самой Черногородской, где начиналась жизнь.
Директор школы, знакомый маме по её юности – когда она работала буфетчицей в другой школе, – встретил нас в своем кабинете. Звали его Василий Васильевич – высокий, степенный, с роскошными усами, которые придавали ему суровый, почти казачий вид. Он оглядел меня с головы до ног и, крякнув, сказал:
— Мамаша, ваше дитя ещё годик подрастить надо. Такой худой – ветром унесет!
Так я и остался дома еще на год, а в школу пошёл только в 1944-м, когда мне исполнилось восемь. Первой моей учительницей стала Нина Дмитриевна Калюжная – строгая, но справедливая, с натянутыми, будто струна, губами. С третьего класса к нам пришёл Гасан Гасанович – учитель азербайджанского языка, мягкий и добродушный, словно старший брат. В его классе всегда пахло мелом и какими-то травами, будто он приносил с собой аромат бакинских садов.
Купальня, свалки и «Баку второй»
Война и голод не отменяли детства, но делали его особенным. Тетради «в косую» были редкостью, и я писал дома на бланках «История болезни», которые мама приносила из больницы. Химические карандаши были на вес золота, поэтому я научился делать чернила из сажи.
Мой первый школьный друг – худющий, как и я, Додик – жил в квартире при школьном дворе. Его не стало очень рано, болезнь, кажется, забрала его. Но память о нём храню до сих пор. Помню, как мы однажды отправились на бульвар в детскую купальню. У меня был новый костюмчик – мама сшила его из отцовской шелковой пижамы, подаренной каким-то «американским подарком». У меня был рубль – целое состояние. Но оказалось, что денег на двоих не хватило: меня пропустили, а Додика – нет.
Я стоял у кромки воды, заворожённо глядя на плещущихся детей, и не знал, что делать с одеждой. Два старших мальчишки «великодушно» предложили подержать костюмчик. Я, обрадованный, отдал им рубашку и штанишки – и, нырнув, потерял всё. Вылез я уже голым. Люди собрались, жалели меня, а работник купальни – усатый азербайджанец – сжалился и дал мне свои рваные белые трусы, в которых можно было утопить троих таких, как я. В таком виде я и добрался через весь город домой, прячась по подворотням.
В то время по всему Черному городу и его окрестностям тянулись свалки фронтового металлолома: подбитые немецкие танки, крылья самолетов, разбитые орудия. Самая «богатая» свалка была на «Баку втором» – на путях железнодорожного узла, где вагоны приходили прямо с фронта. Охранял это добро вооружённый солдат, но мы с ребятами умудрялись пробираться туда и выносить то винтовку без приклада, то немецкий штык. В сарае у меня был целый «музей»: гранаты, обрезки патронов, даже клинки. Иногда наши игры заканчивались бедой – бывали взрывы, увечья, смерти.
Помню случай, когда мы с приятелем утащили со свалки ящик патронов и спрятали его в кучу листьев во дворе больницы им. Шаумяна. Когда старый садовник собрался жечь листья, мы залегли поодаль – ждали, чем кончится. Когда патроны начали рваться в костре, бедный старик бросился на землю, закрывая голову руками и вопя от ужаса. Мы тогда испугались не меньше его.
Ночами над Баку гудели самолёты-разведчики, иногда включались прожекторы, выискивая их в небе. Город погружался в кромешную тьму – светомаскировка не допускала даже огонька спички. Колонны грузовиков двигались с синими фильтрами на фарах, словно призраки.
Черногородский базар и запахи детства
Нашим центром притяжения был черногородский базар – шумный, дерзкий, всегда чуть опасный. Рядом располагалась больница, превращённая в госпиталь. На базаре продавали всё: от колхозных яблок до самопальной водки и анаши. Здесь же играли в карты шулера, крутились карманники и бандиты. Милиция, состоявшая из стариков и инвалидов, редко вмешивалась.
Помню, как местные пацаны резали мешки с картошкой, набивали свои противогазные сумки и удирали. Однажды колхозник, заметив вора, запустил в него бутылкой и убил на месте. Это был старший брат моего одноклассника Вовки Корнеева.
На базаре я впервые почувствовал, что такое «справедливость улицы». Старший парень Зарик – прозванный «косым» – собирал таких, как я, мелких, прятал нас в сторонке, а сам с компанией уходил на промысел. Возвращались они с добычей – то кастрюлей киселя, то ящиком мороженого. И мы ели, сидя на краю базара, облизывая пальцы.
Там же, на территории больницы, жила красавица Маня – стройная, с миндалевидными глазами, как из восточной сказки. За ней ухаживал белобрысый сибиряк Андрей, выздоравливающий в госпитале. Однажды я видел, как он, надрезав руку, писал ей письмо кровью. Женщины ахали, но отговаривали его – родители Мани никогда бы не отдали её за русского.
А ещё помню запах кукурузного хлеба, который выдавали по карточкам – по килограмму рабочим, по полкило служащим, по 300 граммов детям. Помню радость, когда мама приносила из Дома культуры новогодний подарок: пару мандаринов, несколько печений и шоколадные конфеты – настоящую роскошь в голодные годы.
А в библиотеке на полпути к ДК я впервые взял книгу – «Федорино горе». Библиотекаря все называли Орликом – красивый, статный парень, который позже станет учителем физкультуры. С тех пор книги стали моими верными спутниками, а Черный город – моим вечным, суровым, но родным Баку.
Сейчас, спустя десятилетия, мне кажется, что Черный город навсегда впитал в себя не только запах мазута, но и дыхание моего детства. Здесь я впервые узнал вкус побед и поражений, здесь впервые испытал боль утраты и радость маленьких открытий.