Глава 1. Последний звонок в Сосновке
Май 1982 года пах не просто сиренью и свежей листвой. Для Анны Смирновой он пах свободой. Воздух в маленьком школьном дворе деревенской школы в Сосновке был густым от смешения ароматов: дешевый одеколон «Саша», пыль с подола платьев, взволнованное дыхание двадцати выпускников и их родителей, и едва уловимый, но важнейший – запах будущего.
Аня стояла, прижавшись спиной к теплой от солнца штукатурке школы, и старалась запомнить каждую мелочь. Крикливых воробьев в ветвях старого клена, выцветшие от дождей ленточки «Выпускник-82», взволнованное лицо своей матери, вытирающей фартуком уголок глаза. Ей было восемнадцать, и весь мир лежал у ее ног, хотя дальше райцентра она ни разу не бывала.
– Смирнова, чего уставилась, как будто в последний раз все это видишь? – раздался рядом знакомый, немного скрипучий голос.
Она обернулась. Иван Белов стоял, засунув руки в карманы новеньких, чуть мешковатых брюк. Его рубашка-косоворотка была ослепительно белой, а волосы, цвета спелой ржи, выбивались из-под начеса непослушной прядью. Он улыбался, и в уголках его серых глаз собрались лучики смешинок.
– А разве не в последний? – парировала Аня, чувствуя, как по спине разливается предательское тепло.
– Ну, школу-то да, покидаем. А Сосновка никуда не денется. И я... тоже, – он произнес это последнее слово тише, и взгляд его стал серьезным.
Иван Белов. Они были соседями, учились в одном классе с первого дня. Вместо ходили на рыбалку, вместе прятались от драк с ребятами из соседней деревни. Он всегда был где-то рядом: то донесет ее портфель, когда она уставала, то подбросит зимой на санках с горки. А потом, года два назад, что-то изменилось. Его дружеские толчки в плечо стали осторожнее, взгляд – длиннее, а в ее присутствии он начинал чуть заметно краснеть.
– Танцевать пойдешь сегодня? – спросил он, глядя куда-то поверх ее головы.
– А куда я денусь? Мама пирогов напекла на весь клуб.
– Вот и хорошо, – кивнул Иван. – Я тебя тогда... на вальс приглашу. Если, конечно, Лена Нестерова меня не опередит, – он подмигнул, и Аня рассмеялась.
Вечером сельский клуб, пахнущий краской и воском, гудел, как растревоженный улей. Девчонки в лучших платьях, сшитых мамами по журналу «Работница», парни в неудобных пиджаках. Директор клуба, дядя Коля, завел патефон. Пластинка была старой, царапанной, но когда из динамиков полилась гитарная переборка и хрипловатый голос Макаревича запел «Перекресток», сердце Ани замерло.
Иван подошел к ней, когда играла медленная мелодия. Он не сказал ни слова, просто протянул руку. Его ладонь была шершавой, привыкшей к работе – то ли к топору, то ли к лому. Он аккуратно положил ее ей на талию, а ее пальцы легли на его плечо. Они закружились в центре зала, и весь мир сузился до пространства между ними.
– Аня, – прошептал он, наклонившись так близко, что она почувствовала запах мыла и чего-то своего, иванова. – Я не знаю, как это правильно говорить... Но я, наверное, люблю тебя. Давно.
У нее перехватило дыхание. Она посмотрела на него и увидела в его глазах не мальчишескую браваду, а что-то взрослое, настоящее.
– Я тоже, – выдохнула она, и это было самой большой правдой ее жизни.
Они танцевали, не замечая никого. За окном садилось майское солнце, окрашивая стекла в багровые тона. Казалось, так будет всегда: она, он, и эта музыка, обещающая бесконечное счастье. Они строили планы: он уходит в армию через полгода, отслужит и вернется. А она будет ждать. Потом поженятся, построят свой дом на краю деревни, возле той самой речки, где они купались в детстве.
В ту ночь, провожая ее до калитки, Иван поцеловал ее впервые. Неловко, торопливо, но так, что у Ани закружилась голова. Она смотрела, как он уходит, высокий и прямой, в лунном свете, и думала, что ее жизнь только начинается. Она не знала, что этот майский вечер станет для нее не началом, а точкой отсчета, к которой ее сердце будет возвращаться снова и снова, как к самой большой и горькой потере.
Глава 2. Колхозное лето
Лето 1982 года выдалось на редкость жарким и щедрым. Для Ани и Ивана оно стало их личным, маленьким государством, со своими законами, границами и сокровищами. Границами была округа Сосновки, а сокровищами – каждый украденный у работы час, проведенный вместе.
Они работали в одном колхозе «Рассвет». Аня – на ферме, дояркой. Иван – в полеводческой бригаде, на тракторе и на сенокосе. Их день начинался затемно, с криком петухов и мычанием коров из-за туманных лугов. Но теперь даже ранний подъем был в радость, потому что Аня знала: где-то на другом конце деревни просыпается Иван, и они оба думают друг о друге.
Их любовь была не про прогулки под луной и рестораны. Она была про вот это все: про то, как Иван, проезжая на тракторе мимо фермы, замедлял ход и искал глазами ее фигурку в белом халате. Про то, как он незаметно подкладывал ей в сумку несколько яблок из своего сада. Про их встречи после трудового дня.
Излюбленным их местом была старая баня на задворках Иванового дома, которую его семья уже не использовала. Там пахло дымом, дегтем и прошлым. Они сидели на заскрипевших ступеньках, пили чай из жестяной кружки, принесенный Аней из дома, и говорили. Говорили без умолку.
– Представляешь, Ань, я в армии отслужу, вернусь, – мечтал Иван, разламывая краюху черного хлеба. – Наш колхоз, говорят, новые дома для молодых специалистов строить будет. Мы с тобой квартиру получим. Или участок. Я сам себе сруб поставлю, я же с отцом все умею.
– А я обставлю, – подхватывала Аня, ее глаза сияли. – Шторы сошью, ковер купем... как в городе. И детей... – она краснела и замолкала.
– Двоих, – твердо говорил Иван. – Мальчика и девочку. Мальчика я научу трактор водить, а девочка пусть будет в тебя, умная и красивая.
Он рассказывал ей о своих планах поступить после армии в техникум, стать механиком. Аня мечтала о курсах бухгалтеров в райцентре. Их мечты были простыми, земными, и от этого еще более желанными.
Однажды, в субботу, они украли целый день. Сказали дома, что едут в соседнюю деревню к родственникам, а сами с узелками с едой ушли на дальний покос, к извилистой речке Вихлюйке. Там, в высокой траве, скрытые от всего мира, они были по-настоящему одни.
Солнце припекало спины. Аня купалась, а Иван сидел на берегу и смотрел на нее с таким обожанием, что ей становилось стыдно и радостно одновременно. Потом они лежали на расстеленной куртке, и он читал ей вслух стихи Есенина, которых нашел в школьной библиотеке. Голос у него был тихий, немного сбивчивый, но для Ани это была лучшая поэзия на свете.
– «Не жалею, не зову, не плачу... Все пройдет, как с белых яблонь дым», – читал он, и Аня сжимала его руку.
– Неправда, – шептала она. – Не все пройдет. Наша любовь не пройдет.
Он обнял ее, и его губы коснулись ее виска, щеки, губ. Их поцелуи уже были не неловкими, а полными нетерпения и обещания. В тот день, в шелесте трав и под пение жаворонка, их чувство достигло своей первой, хрустальной вершины. Они были уверены в себе, в друг друге, в завтрашнем дне.
Возвращались они домой затемно, держась за руки. Над Сосновкой стояла теплая, бархатная ночь, пахло дымом из труб и спелой земляникой. Они договорились, что Иван поговорит со своими родителями о их намерениях, как только получит повестку.
– Ты только жди меня, Анька, – сказал Иван на прощание, уже у ее калитки. – Пиши каждый день. Я тебе тоже. И два года пролетят, как один миг.
– Я буду ждать, – ответила Аня, глядя ему прямо в глаза. – Всегда.
Она не сомневалась в своих словах ни на секунду. Ей и в голову не могло прийти, что это идиллическое лето – последняя спокойная гавань перед долгой и страшной бурей, которая вот-вот должна была обрушиться на их хрупкий, самодельный корабль любви.
Глава 3. Осенняя повестка
Золотая осень 1982 года пришла в Сосновку не спеша, окрашивая леса в багрянец и устилая землю ковром из листьев. Но для Ани и Ивана это была не пора поэзии, а время тревожного ожидания. Повестка из военкомата висела над их счастьем, как дамоклов меч.
Она пришла в конце сентября, в обычный дождливый четверг. Иван принес ее домой, смятый листок с гербом, и положил на стол. В избе повисло молчание. Мать перекрестилась, отец хмуро вздохнул и потупил взгляд.
– На Дальний Восток, – коротко бросил Иван, глядя в окно на струи дождя. – Пограничные войска.
Аня узнала об этом вечером. Она прибежала к нему, вся промокшая, с глазами, полными слез. Они сидели в той самой старой бане, и стук капель по протекающей крыше звучал, как отсчет времени.
– Два года, Ань… Дальний Восток, – он говорил, а сам сжимал ее руку так, что кости хрустели. – Это далеко.
– Ничего, – шептала она, прижимаясь к его груди. – Я буду писать. Каждый день. Ты только не забывай.
– Какое там забыть… – он горько усмехнулся. – Ты у меня здесь, – он приложил ее ладонь к своему сердцу. – Навечно прописана.
Следующие две недели пролетели в сумасшедшей спешке. Проводы в деревне были особым ритуалом, смесью грусти, гордости и страха. Мать Ивана закатывала в банки тушенку, пекла пироги. Отец дал ему свой армейский ремень, потертый, но крепкий. Аня втайне от всех купила в райцентре самый красивый блокнот в синем переплете и дорогую, по ее меркам, шариковую ручку. «Для писем», – сказала она, протягивая ему сверток.
День отъезда настал хмурым утром. У сельсовета собралась вся деревня. Парней, пятеро человек из Сосновки, ждал автобус до райцентра. Было шумно, плакали матери, девчонки прижимались к своим парням. Аня стояла чуть в стороне, не в силах сдержать дрожь.
Иван подошел к ней последним. Он был уже в сапогах и новенькой, еще не обмякшей форме. Он казался ей таким взрослым и чужим в этой одежде.
– Ну, все, – сказал он глухо.
Аня не выдержала, бросилась ему на шею, рыдая.
– Ваня, милый… Пиши… Обещай, что вернешься…
– Вернусь, – клятвенно прошептал он ей на ухо. – Обязательно вернусь. Жди меня, Анечка. Только тебя и жду.
Он поцеловал ее на прощание, долго и сильно, не стесняясь смотрящих односельчан. Потом резко развернулся и шагнул в автобус. Дверь с шипением закрылась. Аня стояла, не чувствуя ног, и смотрела, как автобус, подпрыгивая на колдобинах, увозил ее любовь, ее мечты, ее будущее. Он высунулся в окно и махал рукой, пока автобус не скрылся за поворотом.
Вечером того дня Аня пришла на их пригорок над рекой. Было холодно, дул пронизывающий ветер. Она сидела там дотемна, пока не начала зажигаться первая звезда. Она дала себе слово: ждать. Ждать, как героини в книжках, верно и преданно. Она не знала, что самое страшное в разлуке – не расстояние, а тишина, которая рано или поздно заполняет пустоту между двумя сердцами.
Глава 4. Тонкие нити
Первые месяцы прошли в напряженном ожидании писем. Письмо от Ивана приходило раз в неделю, толстый треугольник, испещренный его угловатым почерком. Аня жила от письма до письма. Она забирала их с почты с трепетом, бежала домой, запиралась в своей комнатке и читала, затаив дыхание.
Он писал о трудностях «учебки»: о муштре, о строгом командире, о тоске по дому. Писал о суровой природе Приморья, о туманах, накрывавших сопки. В каждом письме были слова любви: «Скучаю по тебе ужасно, Анька», «Мечтаю о нашем доме», «Целую тебя крепко-крепко». Аня отвечала ему каждый вечер, подробно описывая деревенские новости: кто женился, кто родился, как работает ферма, какая нынче зима. Она вкладывала в конверты засушенные цветы, иногда – свою фотографию.
Но шли месяцы. «Учебка» закончилась, Ивана распределили на маленькую заставу где-то на границе. Письма стали приходить реже. Сначала раз в десять дней, потом – раз в две недели. Они стали короче, суше. Исчезли поэтические описания природы, остались лишь бытовые детали: «дежурство», «наряд», «погода плохая». Слова любви стали шаблонными, как будто он писал их по обязанности.
Аня чувствовала это и страдала. Она писала еще чаще, думая, что он просто устал. Она рассказывала ему еще больше мелочей, пытаясь заполнить пустоту, которая зияла в его письмах. Ее жизнь текла по замкнутому кругу: дом – ферма – дом. Девчонки-подруги одна за другой выходили замуж, рожали детей. Она же оставалась «невестой Ивана Белова», живущей в ожидании.
Именно в это время в ее жизни появился Сергей. Молодой ветеринар, присланный в колхоз «Рассвет» по распределению после института. Городской, интеллигентный, в очках. Он был вежлив, умен и совсем не походил на местных парней.
Впервые они столкнулись близко, когда у Аниной любимой коровы Зорьки случился мастит. Аня в панике бегала по ферме, и тут появился Сергей. Он не суетился, спокойно осмотрел животное, сделал укол.
– Ничего страшного, Анна, – сказал он, улыбаясь. – Выздоровеет. Вы просто очень переживаете, это видно.
Он называл ее Анной, а не Анькой, как все. И в его голосе была какая-то непривычная забота. После этого случая он стал часто заходить на ферму, всегда находил повод спросить о здоровье коров, давал советы. Он видел ее грусть, ее отрешенность и, видимо, догадывался о причине.
Как-то раз, зимним вечером, Аня засиделась на ферме, заполняя бумаги. Вышла – на улице уже была метель. Идти до дома – минут двадцать, а видимость нулевая. Она растерянно стояла у входа, когда увидела фары. Это был старенький «Москвич» Сергея.
– Садитесь, я вас домой отвезу, – предложил он, открывая дверцу. – В такую погоду нечего пешком ходить.
В машине пахло лекарствами и каким-то мужским одеколоном. Он аккуратно вел машину, молча. Потом включил магнитофон. Зазвучала тихая, меланхоличная музыка – не «Самоцветы» и не «Песняры», а что-то другое, городское, грустное.
– Шопен, – пояснил Сергей, заметив ее вопрошающий взгляд. – Помогает успокоиться.
Он довез ее до дома, вышел, чтобы открыть ей дверцу.
– Спасибо, – промолвила Аня.
– Всегда пожалуйста, Анна, – он посмотрел на нее внимательно, почти с жалостью. – Вы знаете, вам не надо все тянуть на себе. Иногда можно и позволить себе быть слабой.
Он уехал, а Аня долго стояла на крыльце, сбитая с толку. Это была первая за много месяцев искренняя, простая человеческая забота, исходящая не от матери или подруги, а от мужчины. В ее душе, изможденной ожиданием и сомнениями, что-то дрогнуло. Она чувствовала себя предательницей, но в то же время эти простые слова были как глоток воды в пустыне ее одиночества. Она еще не знала, что эта метельная встреча станет роковой развилкой на ее пути.
Глава 5. Предательство по буквам
Зима выдалась на редкость суровой. Метель, начавшаяся в тот вечер, не утихала три дня. Снег занес все дороги, жизнь в Сосновке замерла. Не работали ферма, почта, школа. Мир сузился до размеров избы, до треска поленьев в печи и завывания ветра в трубе.
Для Ани эти дни стали пыткой. Она получила последнее письмо от Ивана больше месяца назад. Оно было коротким, на пол-листка: «Все нормально. Служба. Скучаю. Целую». Она перечитала его сотни раз, пытаясь найти между этих скупых строчек хоть каплю прежнего тепла, но находила лишь лед. Ей казалось, что нить, связывающая их, не просто истончилась, а порвалась где-то там, за тысячами километров, а она еще тянет за ее бесполезный конец.
На третий день метели сильно заболела ее мать. Поднялась температура, начался сильный кашель. Аня металась между печкой и кроватью родительницы, растирала ее спиртом, поила травяными отварами. Чувство одиночества и беспомощности накрыло ее с новой силой. В такой момент нужен был мужчина рядом. Сильный, надежный. А его не было. Была только тишина из конверта с дальневосточным штемпелем.
Вечером раздался стук в дверь. Испуганная Аня открыла. На пороге, весь в снегу, стоял Сергей.
– Простите за беспокойство, Анна. Я объезжал хозяйство, проверял животных. У вас дым из трубы идет, значит, живы-здоровы, и слава Богу. А то я беспокоился, – он снял шапку, и на лице его было искреннее участие. – Как мама?
– Плохо, – прошептала Аня, и у нее предательски задрожала губа. – Температура, кашель...
– Давайте я посмотрю, – Сергей вошел в дом, стряхнул снег с валенок. Он осмотрел мать, послушал дыхание. – Это сильная простуда, но, кажется, ничего критичного. У меня с собой есть жаропонижающее.
Он дал матери таблетку, помог Ане перестелить постель. Его действия были спокойными, профессиональными, и в их хаосе появилась точка опоры. Когда мать наконец уснула, они сидели за кухонным столом пить чай. За окном выла вьюга.
– Спасибо вам, Сергей, – сказала Аня, и голос ее сорвался. – Я не знаю, что бы я без вас делала...
– Пустое, – он отмахнулся. – Вы слишком много на себя берете. Вам нужно, чтобы о вас кто-то позаботился.
Он говорил тихо, глядя на нее через струйку пара от чашки. В его глазах не было наглости или расчета, только понимание и та самая, обещанная им ранее, жалость. Аня была измотана до предела – бессонными ночами, тревогой за мать, мучительной неопределенностью с Иваном. В этот момент его внимание, его забота стали тем якорем, за который ее утлая лодка готова была ухватиться.
Она не помнила, как все произошло. Помнила, как он протянул руку и смахнул с ее щеки непрошеную слезу. Помнила, как его пальцы были теплыми и нежными. Помнила, как сама потянулась к этому теплу, к этому человеческому участию, как утопающий к воздуху.
Она не звала его, не завлекала. Это была минутная слабость, помутнение, рожденное отчаянием. Это случилось там же, в бане, куда он проводил ее, чтобы наколоть дров для печки. Та самая баня, что была свидетелем их с Иваном клятв. Запах дыма и дегтя был прежним, но все остальное – кощунственно чужим.
Когда все кончилось, Аня пришла в себя первой. Она оттолкнула Сергея, с ужасом глядя на него, на себя, на голые стены.
– Что мы наделали... – выдохнула она, и по ее лицу потекли слезы стыда. – Уходите. Прошу вас, уходите!
Сергей, смущенный и растерянный, пытался что-то сказать, но она не слушала. Она выбежала из бани и стояла на снегу, а колючие снежинки таяли на ее раскаленном лице. Это была не любовь. Это была ошибка. Страшная, непоправимая ошибка. Но осознание этого не делало легче. Чувство вины разрывало ее изнутри. Она предала Ивана. Предала ту Аню, которая клялась ждать. В ту же ночь она села писать ему письмо. Длинное, путаное, полное раскаяния. Но утром, перечитав, она разорвала его в клочья. Страх оказался сильнее честности.
Глава 6. Чужая правда
Прошел еще год. Настала осень 1984-го. Иван Белов стоял на посту на вышке, вглядываясь в предрассветную мглу сопок. Служба шла к концу, до дембеля оставались считанные месяцы, но радости он не чувствовал. Тяжесть, каменным грузом лежавшая на душе, не отпускала.
Его жизнь на заставе превратилась в рутину. Подъем, зарядка, наряд, дежурство, отбой. Он давно перестал ждать писем от Ани с прежним трепетом. Он писал ей из чувства долга, а в ответ получал такие же правильные, но безжизненные треугольники. Он чувствовал, что что-то сломалось. Может, он сам, очерствевший за эти годы? Может, она? Он ловил себя на мысли, что образ Ани в его памяти стал тускнеть, замещаясь призрачными тенями.
В тот день, возвращаясь с поста, он зашел в канцелярию застав. Писем не ждал. Но дежурный протянул ему не армейский треугольник, а обычный серый конверт, отправленный почтой. На конверте – знакомый деревенский почерк, но не Анин. Конверт был легким.
Иван вскрыл его у себя в казарме, присев на койку. Внутри лежал один-единственный, сложенный вдвое листок. Анонимка.
«Здравствуй, Иван. Пишет тебе добрый человек из Сосновки. Не хочу, чтоб ты выглядел дураком, когда вернешься. Твоя Аня тебе не верна. Еще прошлой зимой она сошлась с нашим новым ветеринаром, Сергеем. Все в деревне об этом знают, только тебя жалеют. Она тебя обманывает, а ты ей веришь. Не трать время на такую. Возвращайся и найди себе порядочную.»
Текст был написан печатными буквами, видимо, чтобы не узнать почерк. Иван перечитал эти строчки раз, другой, третий. Сначала мозг отказывался верить. Потом по телу разлилась ледяная волна, сменившаяся жаром бешенства. Он сжал листок в кулаке так, что костяшки побелели.
Все встало на свои места. Ее странные, отстраненные письма. Ее вечные «все хорошо». Это не потому, что ей тяжело одной. Это потому, что она была не одна! В его памяти всплыли ее слова: «Наша любовь не пройдет». Лицемерие! В ушах зазвенела тишина. Ярость была такой всепоглощающей, что ему хотелось крушить все вокруг. Предать его. Его, который здесь, на краю света, из последних сил держался за мысль о ней, о их доме.
Он не думал, кто мог написать. Не анализировал, правда ли это. Боль и злость были слишком сильны. Он видел лишь одно: его ждали. Его обманывали. Над ним смеялась вся деревня.
В тот же вечер он взял карандаш и обрывок бумаги. Рука дрожала от гнева. Он нацарапал всего несколько строк, не выбирая выражений:
«Аня. Только что узнал всю правду о тебе и твоем ветеринаре. Мне противно даже думать о тебе. Не пиши мне больше. Никогда. Все кончено.»
Он не подписался. Сложил листок, сунул в конверт и надписал адрес. Отправляя письмо, он чувствовал, что закапывает в землю что-то важное, светлое, что осталось от того парня с выпускного вечера. Но боль заглушала все. Он решил для себя: он вернется в Сосновку, заберет свои вещи и уедет навсегда. Ему незачем больше быть в этом проклятом месте.
Он не знал, что анонимку написала Лена Нестерова, та самая, что когда-то давно ревновала его к Ане. Он не знал, что «сошлась» было чудовищным преувеличением, что за год Аня и Сергей не обменялись и десятком слов, а сама Аня каждый день умирала от стыда. Он знал только свою правду. Чужую, отравленную правду, которая сломала ему жизнь, не дав шанса на объяснение.
Глава 7. Возвращение в другую жизнь
Он вернулся в Сосновку ранней весной 1985-го. Автобус, все тот же, подпрыгивал на тех же колдобинах, но вез он уже другого человека. Не того романтичного парня в новенькой форме, а угрюмого, молчаливого мужчину с пустыми глазами. Два года армейской жизни и один короткий, как удар ножом, текст анонимки выжгли в нем все мягкое и доверчивое.
Деревня встретила его запахом талого снега и дымом из труб. Все было таким же, неизменным. Только он был чужим. Первые дни он почти не выходил из родительского дома. Мать плакала от счастья, что сын вернулся живым, но soon заметила его странную отрешенность. Он отмалчивался, односложно отвечал на вопросы. Не спрашивал ни о ком, особенно о Ане.
Он надеялся, что она сама придет, попытается объясниться. Давал ей шанс. Но дни шли, а она не появлялась. Для Ивана это было лишь подтверждением ее вины. «Боится, стыдно», – думал он с горькой усмешкой.
Их встреча все же произошла. Случайно. Он пошел к сельскому магазину за папиросами. Она выходила оттуда с сеткой, полной молочных бутылок. Они столкнулись буквально нос к носу на грязном, подтаявшем снегу.
Он увидел ее и обомлел. Перед ним стояла не та цветущая девушка с сияющими глазами, а бледная, осунувшаяся женщина. В ее глазах он прочитал шок, страх и… надежду? Это взбесило его.
– Ваня… – выдохнула она, и рука ее непроизвольно потянулась к нему.
– Здравствуй, Анна, – отрезал он ледяным тоном, намеренно используя полное имя. – Проходи.
Он видел, как она сжалась от этого удара, как побледнела еще сильнее.
– Ваня, я… мы должны поговорить. Ты не все знаешь… – начала она, запинаясь.
– Я знаю все, что мне нужно знать, – перебил он ее. Голос его дрожал от сдерживаемой ярости. – Знаю про твоего ветеринара. Знаю, как ты меня «ждала». Не опозорься еще больше. Отстань от меня.
Он видел, как на ее глазах выступили слезы. Какая-то часть его, глубокая и запрятанная, кричала от боли, хотела обнять ее, выслушать. Но верх взяла обида, гордыня, привитая армией уверенность, что слабость – это позор.
– Это была ошибка… одна, единственная… – попыталась она еще раз, но он уже развернулся и пошел прочь, не оглядываясь.
Он ждал от нее оправданий, может быть, истерик. Но не этого тихого отчаяния. Это сбивало с толку. Но он был непреклонен. На следующий день он объявил родителям, что уезжает в райцентр, устраиваться на завод. Мать плакала, умоляла остаться, но он был тверд.
Уезжал он на том же автобусе, что и два года назад. Только на этот раз за ним никто не махал. Он смотрел в запыленное стекло на уходящие назад знакомые дома, поля, свою речку. Он увозил с собой не надежду, а тяжелый груз обиды и разочарования. Он поклялся себе, что вычеркнет Сосновку и Анну Смирнову из своей жизни навсегда.
Аня же, стоя у окна своей комнаты и глядя, как автобус увозит его, не плакала. Слез больше не было. Была только пустота. Он не простил. Не захотел слушать. Ее единственная, роковая ошибка перечеркнула все их прошлое, всю их любовь. Она осталась одна в деревне, которая теперь смотрела на нее то с осуждением, то с жалостью. Ее ожидание закончилось. Теперь начиналось просто существование.
Глава 8. Случайная встреча
Шел 1988 год. В стране пахло переменами, до Сосновки они доходили шепотом: по телевизору говорили смелее, в магазинах появился дефицитный сервелат, а из динамиков все чаще доносились новые, непривычные песни.
Для Ани жизнь замерла в 1985-м. Она так и не вышла замуж. Сергей, поняв всю глубину ее раскаяния и не желая усугублять ее положение, вскоре уехал по распределению в другой район. Она осталась с постаревшей матерью, работала на ферме. Сначала дояркой, потом, благодаря своей ответственности, ее назначили бригадиром. Жизнь свелась к работе и домашним хлопотам. Она отгоняла от себя мысли о прошлом, как умела. Иногда кто-то пытался сватать ее за овдовевших или разведенных мужчин, но она всегда наотрез отказывалась. Она была верна Ивану. Даже тому, который ее ненавидел.
Судьба Ивана сложилась иначе. Он устроился на машиностроительный завод в райцентре. Сначала был простым рабочим, потом, благодаря армейской закалке и смекалке, стал мастером. Он был перспективным, на него обратило внимание начальство. Особенно – начальник цеха, Николай Петрович, который вскоре пригласил его домой на обед. Там Иван познакомился с его дочерью, Ларисой.
Лариса была полной противоположностью Ане. Городской, немного легкомысленной, ухоженной. Она работала в отделе кадров того же завода. Она явно заинтересовалась молодым, серьезным мастером. Иван не испытывал к ней пылких чувств, но ему льстило ее внимание. Он видел в этом браке возможность окончательно порвать с прошлым, закрепиться в городе, сделать карьеру. Через полгода они поженились. Брак был тихим, удобным и… пустым. Они жили, как соседи по квартире. Общих детей не было. Иван погрузился в работу, Лариса – в свои городские интересы. По ночам ему иногда снилась деревня и девушка с сияющими глазами, но он тут же отгонял этот образ.
Однажды осенью 88-го года Ивану понадобилось съездить в соседний город за запчастями. Он ждал автобуса на автостанции. Шел мелкий, противный дождь. Он стоял под навесом, курил, глядя на мокрый асфальт. И вдруг увидел ее.
Она вышла из автобуса, только что прибывшего из области. В простом, немодном пальто, с большой сумкой в руках. Она ездила закупать лекарства для фермы. Она постарела, в уголках глаз легли морщинки, но он узнал бы ее из тысячи. Сердце его упало, а потом забилось с бешеной силой.
Аня, подняв голову, тоже увидела его. Она замерла на месте, словно увидела призрак. Они смотрели друг на друга через завесу дождя, через годы обиды и молчания. В ее глазах мелькнул тот же шок, что и тогда, у магазина, но теперь к нему добавилась бесконечная усталость.
Он не смог отвернуться. Ноги сами понесли его к ней.
– Анна… – произнес он хрипло. – Здравствуй.
Она молча кивнула, не в силах вымолвить слово.
– Как дела? – спросил он, чувствуя всю нелепость вопроса.
– Живу, – коротко ответила она. – Работаю. А ты? Слышала, ты в городе… женился.
Он кивнул. В ее голосе не было упрека, только констатация факта. И в этой простоте было что-то надрывающее.
– Да… женился.
Они стояли молча, не зная, что сказать дальше. Автобус, на котором должен был ехать Иван, подъехал и зашипел пневматикой.
– Мне надо, – сказал он машинально.
– Да, конечно, – она поправила сумку на плече и сделала шаг, чтобы пройти мимо.
Но в этот момент он неожиданно для себя протянул руку и коснулся ее локтя.
– Аня… Может, выпьем чаю? – выпалил он. – Прямо здесь, в буфете. Хоть дождь переждем.
Она посмотрела на него с удивлением, почти со страхом. Потом ее взгляд смягчился. Она кивнула.
– Хорошо. Чай… это хорошо.
Они прошли в зал ожидания, уставленный пластиковыми столиками. Это была не та встреча, о которой они мечтали когда-то. Не было ни слез, ни обвинений. Было две уставших жизни, которые спустя годы случайно столкнулись на перекрестке и решили ненадолго присесть, чтобы передохнуть. Они еще не знали, что этот чай в захудалом буфете станет началом их последнего, самого трудного разговора.
Глава 9. Объяснение через годы
Они сидели за липким столиком в углу зала ожидания. Перед ними дымились две толстые стеклянные подстаканники с чаем. Дождь стучал по жестяной крыше, создавая иллюзию уединения.
Молчание затягивалось. Иван крутил в пальцах пачку сигарет, не решаясь закурить. Аня смотрела в свой стакан, словно пытаясь разгадать будущее в чайной гуще.
– Ну, как… жизнь? – снова спросил он, понимая, что это единственное, что он может сказать.
– Как у всех, наверное, – тихо ответила Аня. – Мама два года как умерла. Осталась я одна в доме. Ферма, огород… Живу.
– А замуж так и не… – он не договорил.
– Нет, – она резко подняла на него глаза, и в них вдруг блеснула старая боль. – Как я могла выйти замуж, Ваня? После всего?
Его пронзила эта фраза. Не упреком, а констатацией какого-то железного факта ее жизни.
– Но ведь… тот… ветеринар… – с трудом выдавил он.
– Сергей? – она горько усмехнулась. – Он уехал через месяц после того, как ты вернулся. Мы с ним ни разу после… того… даже не разговаривали. Это была одна ночь, Ваня. Одна страшная, глупая, непоправимая ошибка. От одиночества. От отчаяния. От того, что твои письма стали чужими, а мама болела, а я не знала, справлюсь ли. Он просто оказался рядом. И мне стало так жутко слабо…
Она говорила ровно, без надрыва, но каждое слово падало на Ивана гирей. Он слушал, и стена обиды, которую он годами выстраивал в душе, дала первую трещину.
– Почему ты не сказала мне тогда? В письме?
– Боялась. Хотела сказать в глаза, когда вернешься. Думала, ты поймешь… или хотя бы выслушаешь. Но ты не захотел слушать. Ты посмотрел на меня так, как будто я не человек, а что-то гадкое.
Он опустил голову. Он вспомнил тот день, свой ледяной тон, ее побелевшие лицо. Ему стало стыдно.
– Мне написали, – глухо сказал он. – Анонимно. Что вы… сошлись. Что все в деревне знают.
– И ты поверил какому-то клочку бумаги, а не мне? – в ее голосе прозвучала недоуменная горечь. – После всех наших лет? Ты даже спросить не попытался, не дал мне шанса оправдаться. Ты просто вынес приговор.
Он не нашел что ответить. Она была права. Его захлестнула волна ревности и гордыни, и он не оставил места доверию.
– А твой брак, Иван? – спросила она, глядя на него. – Он счастливый?
Он резко поднял на нее глаза, потом отвел взгляд в сторону.
– Нет, – честно выдохнул он. – Удобный. Как теплый, но неудобный башмак. Ничего общего с тем… с тем, что было у нас.
Они снова замолчали. Шум дождя за окном стал тише. Иван вдруг с невероятной ясностью осознал всю чудовищность ошибки. Он променял живую, настоящую, хоть и совершившую ошибку любовь на удобную, но мертвую жизнь. Он наказал не только ее, но и себя.
– Аня, прости… – прошептал он, и это было самое трудное слово в его жизни.
– Мне нечего прощать, Ваня. Я сама во всем виновата. Я разрушила все одной глупостью.
– Нет, – он накрыл ее руку своей ладонью. Она была холодной. – Я тоже виноват. Я был глупым, заносчивым мальчишкой. Я не защитил нас. Я просто сбежал.
Она посмотрела на его руку, лежащую на ее руке, потом на его лицо. Впервые за много лет она увидела в его глазах не гнев, а ту самую боль и неуверенность, что жили в ней.
– Что же нам теперь делать? – просто спросила она.
У него не было ответа. Но он знал одно: та любовь, которую он пытался похоронить, была не мертва. Она просто спала, придавленная обидой. И сейчас она проснулась, и ее боль была острее и реальнее, чем все, что он испытывал все эти годы.
Глава 10. Выбор
Следующие несколько недель стали для Ивана временем сумасшедшей внутренней борьбы. Он вернулся в свою городскую квартиру, но был там лишь физически. Его мысли были в Сосновке, с Аней. Они стали тайно встречаться. Сначала на той же автостанции, потом, когда потеплело, в парке на окраине города.
Они не вели себя как влюбленные подростки. Они просто много говорили. Восстанавливали потерянные годы. Он рассказывал ей о службе, о своей работе, о пустоте брака с Ларисой. Она – о жизни в деревне, о смерти матери, о своем ежедневном раскаянии. Они смеялись над какими-то мелочами и плакали, вспоминая большие потери.
Они были уже не теми юными существами, что давали клятвы на выпускном. Они были взрослыми, израненными жизнью людьми. И их чувство было другим – более трезвым, более глубоким, прошедшим через горнило предательства и прощения.
Однажды вечером, провожая ее до автобуса, Иван сказал:
– Я не могу так больше. Жить на два дома. Врать себе и ей. Я ухожу от Ларисы.
Аня испуганно посмотрела на него.
– Ваня, ты уверен? Это же скандал… Твой начальник… Карьера…
– Какая карьера стоит того, чтобы всю жизнь быть несчастным? – перебил он он. – Я уже однажды выбрал неправильно. Не сделаю эту ошибку снова.
Разговор с Ларисой был тяжелым. Она не кричала, не плакала. Она холодно выслушала его и сказала: «Я так и знала. Ты всегда был с нами лишь телом. Уезжай. Только чтобы я тебя больше не видела». Отец, его бывший начальник, вызвал его на работу и устроил разнос, грозя увольнением. Но Иван был непоколебим. Он забрал свои вещи и уехал обратно в Сосновку, в родительский дом.
Новость мигом облетела деревню. Поднялась волна сплетен. «Бросил городскую жену ради своей б…», «Опять она его в сети поймала», «Беспутные». Иван и Аня шли по улице, чувствуя на себе колкие взгляды. Родители Ивана, хоть и жалели сына, были в замешательстве. Мир ополчился против них, но на этот раз они были вместе.
Самым трудным было встретиться с матерью Ани на кладбище. Они стояли у простого деревянного креста, и Иван чувствовал неловкость.
– Простите меня, – тихо сказал он, обращаясь к холмику земли. – Я был глуп и жесток. Но я вернулся. Я буду за ней смотреть.
Аня взяла его за руку. В ее глазах стояли слезы, но это были слезы облегчения. Они знали, что впереди еще много трудностей. Нужно было строить жизнь заново, с нуля. Искать работу в деревне, налаживать отношения с односельчанами. Но они были готовы. Потому что наконец-то были по одну сторону баррикады.
Глава 11. У последней черты
Их новую жизнь в Сосновке нельзя было назвать идиллической. Деревня не забыла и не простила. В магазине перед ними могли демонстративно замолчать, на сельском сходе их предложения по ферме встречали холодным молчанием. Старая обида Лены Нестеровой, теперь уже замужней и обрюхатившейся, цвела махровым цветом: она пускала самые ядовитые сплетни.
Иван устроился механиком в тот же колхоз «Рассвет». Работа была тяжелой, оплата – мизерной, но он брался за все: чинил трактора, помогал налаживать доильные аппараты. Он делал это не для начальства, а для земли, которая была его домом, и для людей, которых он когда-то знал. Медленно, но верно его упорство и золотые руки начали ломать лед. Мужики с уважением кивали, когда он с ходу определял причину поломки. Бабушки начинали первыми заговаривать с Аней у колодца, спрашивая совета по хозяйству.
Они не стали играть пышную свадьбу. Просто расписались в сельсовете в один из погожих осенних дней. Свидетелями были родители Ивана, которые, видя, как сын из замкнутого и несчастного снова становится живым, наконец-то приняли их выбор. Из города пришла посылка от Ларисы – их развод был оформлен быстро и без лишних слов. В посылке лежала его старая армейская фотография и короткая записка: «Живи счастливо. Я нашла своего».
Их домом стала та самая изба Ани, где она жила с матерью. Они вместе принялись за ремонт: Иван подлатал крышу, вставил новые рамы, Аня перекрасила стены, сшила новые занавески. Это был не дом мечты из их юности, но он был их крепостью, их тихой гаванью.
Прошло несколько месяцев. Наступила ранняя весна. Снег уже сошел, обнажив темную, влажную землю, но трава еще не проклюнулась. В один из таких дней, когда солнце пригревало по-настоящему по-весеннему, они взяли старый плед и пошли на тот самый пригорок над Вихлюйкой.
Речка была полноводной от талого снега, несла мутные воды, унося за собой остатки зимы. Они сели на плед, прислонившись спинами к стволу старой березы – их березы.
Было тихо. Только шум воды да крики грачей вдали.
– Помнишь? – тихо сказала Аня, глядя на воду.
– Все помню, – ответил Иван. Он взял ее руку. Рука у нее была уже не такой нежной, пальцы – шершавыми от работы. Его рука тоже была покрыта мозолями и следами от солярки. Это были руки людей, знавших цену жизни. – И выпускной помню, и это место помню, и ту ночь, когда получил то письмо.
Она вздрогнула.
– Прости, – выдохнула она. Это слово висело между ними все эти месяцы, но она не решалась его произнести.
– Хватит, – он повернулся к ней, его серые глаза были серьезны. – Мы оба просили прощения – ты у своей памяти, я у своей гордыни. Давай больше не будем. Мы не можем стереть прошлое, Ань. Ни твою ошибку, ни мое бегство. Оно всегда будет с нами, как шрам. Но давай не позволим этому шраму определять наше настоящее.
Она посмотрела на него, и на глаза ее навернулись слезы. Но на этот раз это были не слезы боли или стыда, а слезы освобождения.
– Ты прав, – прошептала она. – Просто… иногда мне так страшно. Словно наше счастье – ненастоящее, хрупкое.
– Оно и есть хрупкое, – сказал Иван. – Как лед на реке весной. Поэтому и ценить его надо каждый день. Не как данность, а как дар.
Он обнял ее, и она прижалась к его груди, слушая стук его сердца. Такого знакомого и такого нового одновременно. Они сидели и молчали, глядя, как солнце садится за дальние леса, окрашивая воду в розовые тона.
Они не строили больше грандиозных планов. Их мечты стали проще и ближе. Дожить до лета. Починить забор. Может, завести теленка. И главное – быть вместе. Простить друг друга до конца. Принять друг друга такими, какими они стали – израненными, уставшими, но нашедшими в себе силы сделать последний шаг навстречу.
Они знали, что завтра их снова ждут трудности, сплетни, быт. Но сейчас, в тишине вечера, держась за руки, они наконец-то были по одну сторону последней черты. Не по ту сторону прошлого, а по эту – их общего, такого трудного, но такого желанного будущего.
И в этом была их победа. Не громкая и не показная, а тихая, выстраданная. Победа любви над обидой, верности над страхом, зрелости над юношеской гордыней. Их роман не был сказкой. Он был жизнью. А в жизни, как известно, самые трогательные концы – это те, что дают надежду на новое начало.