В истории России XVIII века немало ярких фигур, но далеко не все они укладываются в привычные схемы. Одни становились воинами и полководцами, другие — дипломатами и государственными деятелями, третьи — учёными и реформаторами. Однако иногда встречались люди, которые сочетали в себе, казалось бы, несовместимые качества. Одним из таких был Семён Кириллович Нарышкин (1710–1775) — блестящий вельможа, щеголь и знаток европейской культуры, человек, соединявший «необыкновенное чувство изящного» с серьёзными сведениями в области искусства и наук.
Пушкин, рассуждая о русском барстве, писал о редкой способности видеть красоту и жить ею. Именно этим качеством и славился Нарышкин, которого современники считали первым щеголем империи. Но в отличие от поверхностных петиметров, он обладал ещё и подлинным вкусом, широтой знаний и умением ориентироваться в культурных веяниях Европы. Его фигура стала своеобразным мостом между «старым» русским двором Петра II и эпохой Елизаветы и Екатерины, когда блеск, мода и изящество превратились в важнейшие элементы придворной жизни.
Щеголь и учёный: культурный парадокс XVIII века
В восприятии XVIII столетия существовало устойчивое противопоставление: педант и петиметр — два разных персонажа, два культурных типа, которые не могли слиться воедино. Первый — книжный червь, сухой умник, склонный к схоластическим умствованиям. Второй — легкомысленный красавец-щеголь, занятый лишь модой и любовными авантюрами.
Эта дихотомия прочно жила как в европейских комедиях масок, так и в русском классицизме. Стоило только педанту попытаться сыграть роль волокиты — и он становился смешон, как в комедии Сумарокова «Тресотиниус» (1750). В сатире Алексея Ржевского «Свободные часы» (1763) и вовсе высмеивался «педант-петиметр», отчаянно щеголявший латынью среди вертопрахов, которые, ничего не понимая, соглашались с его «доводами».
На этом фоне фигура Семёна Кирилловича выглядела почти парадоксом. Он не был сухим учёным, но и не ограничивался лишь нарядами. Его щегольство сочеталось с настоящей образованностью и вкусом, что делало его редким явлением для русского общества XVIII века. Лишь немногие — вроде графа Кирилла Разумовского или Ивана Шувалова — могли встать с ним в один ряд.
Происхождение и ранние годы
Семён Кириллович происходил из знатного рода Нарышкиных, связанных родством с самим царским домом. Его отец, Кирилл Алексеевич Нарышкин (1670–1723), был соратником Петра I, занимал пост кравчего, становился первым комендантом Петербурга, а затем московским губернатором.
Отец сумел дать сыну великолепное домашнее образование. Он хотел воспитать в нём одновременно патриота России и «гражданина Европы» — формула, которая в ту эпоху вовсе не воспринималась как противоречие.
С юности Семён Кириллович оказался при дворе. При императоре Петре II он получил должность камер-юнкера. На балах выделялся статью, красотой и изысканным французским нарядом. Его манеры и утончённость поражали современников. Писательница Елена Арсеньева отмечала: в облике Нарышкина соединялись «утончённый барин, изящество и княжеское великолепие». Его даже сравнивали с легендарным французским щеголем шевалье де Лозеном, фаворитом Великой Мадемуазель, кузины Людовика XIV.
К блеску внешности прибавлялись и таланты: Семён Кириллович писал стихи, играл на музыкальных инструментах. Всё это не могло не пленить цесаревну Елизавету, будущую императрицу, с которой у него вспыхнул роман. Но история оказалась недолгой: юный император Пётр II, ревнивый и подозрительный, уже отправил в ссылку первого любовника Елизаветы — Александра Бутурлина. Узнав о Нарышкине, он распорядился избавиться и от него.
Однако ссылка оказалась необычной: вместо глухой провинции Семёна Кирилловича отправили в Париж — столицу моды и культуры.
Парижские впечатления и круг западников
Во Франции Нарышкин оказался в самом центре русской дипломатической колонии. Его окружали Василий Долгоруков, Александр Куракин, Иван Головкин, Антиох Кантемир. Все они говорили по-французски ещё задолго до того, как это стало правилом для дворянской среды в России.
Эти люди разделяли интерес к западной культуре, искусству барокко, новым философским идеям. Нарышкин вошёл в их круг, погружаясь в атмосферу европейского Просвещения.
Вернувшись в Россию при Анне Иоанновне, он подружился с поэтом Василием Тредиаковским, чья «Езда в остров любви» (1730) принесла в русское общество кодекс французской галантности и этикета. Примечательно, что весной 1731 года Тредиаковский жил в московском доме Нарышкина.
«Князь Тенкин» и парижские приключения
Вскоре Семён Кириллович снова оказался за границей, на этот раз под конспиративным именем князь Тенкин. Французская полиция зорко следила за его перемещениями. В Париже он учился в Сорбонне, посещал театры, ужинал с актрисами, общался с банкирами и адвокатами, выполнял дипломатические поручения.
В 1741 году он путешествовал по Италии, встречался с философом Дени Дидро, скульптором Этьеном Морисом Фальконе, иезуитом Луи Бертраном Кастелем, автором трактата «Оптика цвета». Всё это формировало его как образованного европейца, человека вкуса.
Жизнь Нарышкина в эти годы напоминала авантюрный роман. Не случайно о нём ходили упорные слухи. Немецкая пресса даже распространяла истории о заговоре против правительства Бирона, якобы с целью возвести Елизавету на престол и выдать её замуж за Нарышкина. Всё это было вымыслом, но подтверждало: фигура Семёна Кирилловича была значительной и заметной.
Возвращение в Россию: от фавора Елизаветы до миссий за границей
После воцарения Елизаветы положение Нарышкина укрепилось. Уже в день переворота 1741 года она произвела его в действительные камергеры. Вскоре он получил посольское поручение в Лондон.
Хотя дипломатическая карьера не удалась (англичане подозревали его в симпатиях к Франции), зато он проявил себя как знаток моды и вкуса. Его письма к Михаилу Воронцову пестрели французским словом goût — «вкус». Он обсуждал фасоны, ткани, новые шитые платья, давая советы, которые ценили даже самые взыскательные модницы вроде Анны Воронцовой.
Любопытный эпизод произошёл в Гамбурге в 1743 году, где он познакомился с юной Софией-Августой-Фредерикой Ангальт-Цербстской — будущей Екатериной II. Она потом вспоминала, что знала Нарышкина именно «по Гамбургу». Позже он сопровождал её поездку в Россию, встречая невесту великого князя Петра Фёдоровича с пышностью и галантностью.
Влияние при дворе и несостоявшаяся карьера президента Академии наук
В начале 1740-х годов Нарышкин считался одной из ключевых фигур при дворе. Его поддерживали могущественные покровители: Михаил Воронцов, доктор Лесток, французский посол Шетарди.
Даже обсуждалась возможность назначения его президентом Академии наук. Современники видели в нём образованного человека, способного возродить российскую науку. Однако планы рухнули: Шетарди был выслан, Лесток утратил влияние, а пост президента достался Кириллу Разумовскому.
Нарышкин получил чин генерал-лейтенанта, орден Александра Невского, но в политике оказался на втором плане. Зато слава первого щеголя империи закрепилась за ним окончательно.
Роскошь и соперничество
Современники поражались его нарядам. Баснословно дорогой кафтан, шитый серебром, с изображением дерева на спине; карета, похожая на хрустальную, даже с зеркальными колёсами — всё это вызывало восторг и зависть.
Граф Кирилл Разумовский соперничал с ним, пытаясь перещеголять. Его английская карета с выкатной постелью демонстрировалась в Лондоне за деньги, а в Петербурге поражала воображение.
Эпоха Елизаветы стала временем расцвета роскоши. Современник писал, что если при Анне Иоанновне в Петербурге насчитывалось около сотни карет, то при Елизавете их стало более четырёх тысяч. Роскошь сделалась мерилом благополучия и достоинства.
Семья и наследие
Женился Семён Кириллович «по уму»: его избранницей стала Мария Павловна Балк-Полевa (1728–1793), статс-дама и известная красавица. Она была не менее щеголевата, чем муж. Их союз объединил не только чувства, но и состояние, ещё более увеличив богатство рода.
Современники отмечали: Нарышкин и его супруга олицетворяли блеск русского дворянства середины XVIII века.
Итоги
Семён Кириллович Нарышкин прожил жизнь, больше похожую на роман. Он был свидетелем и участником придворных интриг, путешественником, дипломатом, поэтом, музыкантом, знатоком мод и покровителем искусств. В его образе удивительным образом соединились щеголь и интеллектуал, эстет и политический деятель.
Хотя в истории России его имя не стоит в одном ряду с крупнейшими реформаторами и государственными мужами, значение Нарышкина заключается в другом. Он стал символом целой эпохи — времени, когда русская знать училась жить по-европейски, впитывать культуру Запада и превращать блеск и изящество в неотъемлемую часть придворной жизни.
Именно такие фигуры показывают, что история — это не только войны и реформы, но и культура повседневности, вкус и стиль, которые нередко влияют на судьбы империй ничуть не меньше, чем политические решения.