Когда я захожу в дом с зеркалами, я сразу становлюсь тише. Как будто они не просто отражают, а запоминают. Что-то там, на стеклянной грани, чуть-чуть дрожит. И ты не знаешь — это отблеск окна или дыхание того, кто смотрит в ответ.
В этот дом я пришёл не к человеку — к коту. Меня позвала Ирина Геннадьевна, лет шестидесяти, с аккуратной прической, газетой на подоконнике и вечно кипящим чайником. Кот у неё был один — серо-полосатый, как осенняя лужа в пасмурный день. Звали его Фома, и жил он тихо. До недавнего времени.
— Он у меня как часики был, Пётр. Ел — спал — проверял балкон. А теперь… — она вздохнула и налила мне чай. — Как с ума сошёл. Целыми днями в зеркало смотрит. Ни на меня, ни на еду, только туда. Сидит. Молчит. Даже хвост не дёргается. Страшно мне.
Я глянул на Фому. Тот действительно сидел у зеркала, на старом комоде, и смотрел вглубь. Как будто за отражением — не просто стена, а кто-то. Или что-то. Он не играл, не шевелился, даже ушами не вёл. Просто глядел. Прямо в глаза своему двойнику.
— Может, свет так падает? — предложил я.
— Свет, Пётр? Он в темноте сидит. В три ночи. А вчера… — она понизила голос. — Он шипел.
Тут я замолчал. Коты не шипят на себя. Ни на отражение, ни на блики. Только если чувствуют угрозу. Или чужака.
Я сел на диван — наблюдать. Фома не отреагировал. Только моргнул раз. И снова — в зеркало. Так, как будто его туда кто-то зовёт. Или он сам кого-то помнит.
— Сколько ему лет? — спросил я.
— Почти четыре. Мы его с улицы взяли. Ещё котёнком.
Я кивнул. Здоров, ухожен, зрачки симметричные, уши чистые, поведение в остальном — стандартное. Только это… зеркало. Как будто не вещь, а персонаж в его жизни.
— Он до этого как-то интересовался зеркалом?
— Игрался, как все. Пару лет назад особенно — прыгал, лапой махал. А теперь — совсем не то. Там не игра. Там будто разговор. Или допрос.
И она не преувеличивала. Я много кого видел: собак, которые чувствуют инсульт за сутки, котов, которые ложатся на больное место, попугаев, повторяющих забытые слова умерших. Но чтобы вот так — пристально, долго, будто в трансе...
Фома повернул голову на миллиметр. И я поймал себя на мысли: мне неуютно. Не от него — от ощущения, что в комнате нас трое.
— Пётр, — тихо сказала Ирина Геннадьевна. — А это может быть… к смерти?
— Нет, — ответил я. — Это, скорее, к памяти.
Мы выпили чай. Я пощупал живот Фомы, проверил пульс, прослушал лёгкие. Всё в порядке. Но ощущение оставалось. Что здесь, в этой комнате, где на стене висит зеркало с потертым краем, что-то ещё происходит. Не физическое. Психологическое. Или глубже.
— А можно снять зеркало? — спросил я. — Временно. Посмотреть на поведение.
— Оно тяжёлое, Пётр. Сорок лет висит.
— Помогу.
Мы сдвинули комод, подняли раму. За ней — пыль, старый билет в музей, и… фото.
Маленькая чёрно-белая карточка, прилипшая к стене. Лицом вперёд. Как будто смотрела сквозь стекло всё это время.
Ирина Геннадьевна побледнела. Взяла фото. Присела.
— Это он… мой брат. Пропал в девяносто четвёртом. На учениях. Так и не нашли.
Я молчал. А Фома — впервые за всё это время — встал. Медленно подошёл. И лёг рядом с фото.
Не на него. Рядом. Как будто с кем-то.
Я не стал задавать вопросов. Мы поставили зеркало на место. Только фото — теперь стоит рядом. В рамке. И Фома к нему больше не шипит.
Он просто сидит. Иногда мурчит.
После той находки с фотографией я думал, что история закончится. Ну, то есть, Фома посмотрел на лицо, узнал, принял — и теперь просто сидит рядом, как у могилки. Тихо, спокойно. Как будто завершил внутренний ритуал.
Но нет.
Прошла неделя. Ирина Геннадьевна позвонила мне вечером, с таким голосом, как будто с похорон вернулась.
— Пётр, он снова это делает. Встал на задние лапы, лапой трогает зеркало, и… поёт.
— Поёт?
— Ну, мурчит. Но как-то… как будто в такт. Пётр, вы не подумайте, я не с ума сошла. Но он делает это только в одно и то же время — в 23:40. Три дня подряд. Чётко. Я засекала.
Я молчал. С котами всё может быть — особенно если им скучно. Но вот эта точность — каждый день в одно и то же время — да ещё и после истории с фото… это уже поведение не просто животного. Это будто чья-то репетиция. Или память, прорывающаяся сквозь шерсть.
— Могу приехать, — сказал я. — Посмотрим вместе, кто у вас поёт.
Я пришёл в 23:30. В комнате — всё как обычно: свет приглушён, Ирина Геннадьевна укутана в халат, Фома дремлет на диване, фото стоит рядом с зеркалом. В чайнике — пусто. Она даже не предложила заварить. Это уже о многом говорит.
23:37. Кот встал. Не спеша. Без зевка. Целенаправленно.
Подошёл к комоду. Сел. Посмотрел в зеркало. Потом поднялся — задние лапы дрожат, но держатся. И… мурчание. Длинное, как нота. Не трель, не обычное «ррр», а что-то гулкое, низкое. Почти музыкальное.
Именно в этот момент я почувствовал: в комнате стало как-то… плотнее. Как будто воздух собрался в ком.
Фома прикоснулся лапой к зеркалу. Раз. Два. И снова — взгляд вглубь. Как будто он не отражение трогает, а кого-то. Я никогда раньше не видел, чтобы кот мурчал в зеркало.
— Он так делает всегда? — шепнул я.
— Да. Минуту. Потом уходит.
В 23:42 он развернулся и ушёл к фото. Лёг рядом. И уснул.
А я сидел — и не знал, что сказать. Потому что всё выглядело абсолютно спокойно. Но внутри — у меня была дрожь. Та самая, как перед бурей. Или перед признанием.
— Знаете, Пётр, — сказала она уже в прихожей, когда я собрался уходить, — я тут подумала. Может, он не просто смотрит. Может, он кого-то вспоминает?
Через два дня Ирина Геннадьевна снова позвонила. Голос — напряжённый, но не испуганный. Такой бывает, когда человек что-то понял, но ещё не решил — хочет ли он это знать.
— Пётр, вы сказали, что он вспоминает. А если… его вспоминают?
Я пришёл днём. Не ради мистики. Ради неё.
В руках был корм, в кармане — витамины, на лице — то самое выражение, с которым ветеринар приходит к пожилой женщине, даже если кот здоров. Потому что кот — не пациент. А она — одна.
Фома был у окна. Но не спал. Сидел. Смотрел не в улицу — в стекло. На себя. Или за себя?
— Он больше не мурчит, — сказала она. — Только смотрит. И… как будто ждёт.
Мы помолчали. Я сел на стул, достал игрушку — так, для ритуала. Провёл ею перед его носом. Он не шелохнулся.
— Когда он зашипел? — спросил я вдруг. Я всё вспоминал тот случай, о котором она сказала мельком.
— Ночью. Ровно в то же время — 23:40. Только не просто зашипел. Он вскочил, дунул, распушил хвост — и убежал. Я думала, инфаркт будет. Потом вернулся… и опять лёг у фото.
— Один раз?
— Один.
Мы оба замолчали.
Позже я сидел в метро и вспоминал одну деталь.
Когда я впервые был у неё, на комоде, помимо фото, стояли часы. Старинные, с кукушкой. Они не тикали. Видимо, давно сломались. Но на фото, которое стояло рядом, стрелки были на 11:40.
Я не придал значения. Ну, бывает. Но потом…
Потом я подумал: а если часы не просто так остановились?
А если это было… то самое время?
На следующей неделе Ирина Геннадьевна снова позвала меня. Но уже с другим тоном. Не дрожащим. Тихим. Смиренным. Как будто в её доме стало… легче.
— Пётр, вы не поверите. Но он… сегодня просто уснул. В 23:40. На комоде. Перед зеркалом. И всё. Ни мурчания, ни лап, ни взгляда. Только вздохнул — и свернулся клубком. Как будто… простился.
Я ничего не ответил. Только погладил Фому. Он поднял глаза — уставшие, но спокойные.
И в этот момент я понял: он действительно кого-то ждал. Или провожал. Или, может быть, был мостом — между тем, что было, и тем, что осталось.
На выходе она остановила меня.
— Пётр… а вы верите, что животные могут помнить не только своё?
Я посмотрел на неё. Потом на фото. Потом — в зеркало.
— А вы верите, что мы сами — не всегда помним то, что было с нами?
Она кивнула. Закрыла дверь.
А Фома остался у окна. Не у зеркала.
Значит, всё. Закончил. Кто бы это ни был — отпустил.
И теперь — можно жить. Или хотя бы спать спокойно. Без шипения. Без мурчания в ночи.
Просто жить. Как кот, у которого больше нет задачи.
И это, честно говоря, самое настоящее чудо.