Антонина Павловна проснулась от того, что кто-то играл «Лунную сонату» с ошибкой в третьем такте. Та самая ошибка, за которую она когда-то ругала своих учеников в музыкальной школе — палец соскальзывал с черной клавиши на белую, и вместо диез получался бекар. Мерзость, а не звук.
— Господи, да кто ж так играет-то, — пробормотала она, нашаривая тапочки под кроватью. — Небось опять Ленка с третьего этажа своего балбеса учит. Уж лучше б на баяне, честное слово.
Но тут ее осенило: звук шел не снизу и не сверху. Он шел из-за стены. Из квартиры номер семнадцать, где вот уже три года никто не жил после того, как Семен Аркадьевич отдал богу душу прямо за партией в домино во дворе. Хорошая была смерть — быстрая, без мучений. Выиграл партию, засмеялся и упал лицом в костяшки. «Шесть-шесть» — последнее, что он увидел в жизни. Тоже, в общем, неплохо.
Антонина Павловна прислонила ухо к стене. Точно — оттуда. Мало того, что оттуда, так еще и не «Лунная соната» вовсе, а... Она похолодела. Это была «Мелодия рассвета» — произведение, которое знали только два человека на всем белом свете. Она и ее покойный муж Володя, который написал ее в подарок на их серебряную свадьбу.
— Так, спокойно, Тоня, — сказала она себе вслух, потому что в последнее время разговаривать с собой стало как-то спокойнее. — Может, это радио? Или телевизор у кого включен?
Но она-то знала, что врет сама себе. По радио такого не передают. Володя никогда не публиковал эту мелодию, даже нот не осталось — сгорели вместе с дачей в семьдесят восьмом, когда сосед-алкоголик решил покурить на сеновале.
Накинув халат с вышитыми петухами (подарок невестки, которая почему-то решила, что все пенсионерки обожают домашнюю птицу на одежде), Антонина вышла на лестничную площадку. Дверь в семнадцатую была заперта, как и положено. Пломба на месте — желтая бумажка с печатью ЖЭКа, которую клеили после того, как родственники Семен Аркадьевича передрались из-за наследства и суд наложил арест на имущество.
Музыка стихла.
— Тьфу ты, — Антонина Павловна потерла виски. — Допрыгалась. Слуховые галлюцинации, как у той бабки Нюры с первого подъезда, которая все покойного мужа в шкафу искала.
Она вернулась домой, заварила себе крепкий чай с малиновым вареньем (сахар — белая смерть, как говорила соседка Раиса Марковна, которая, впрочем, съедала по полкило конфет в день) и уселась в кресле с томиком Паустовского. Но читать не получалось. Буквы прыгали, складываясь в ноты той самой мелодии.
На следующую ночь все повторилось. Ровно в три часа пятнадцать минут — «Мелодия рассвета». На этот раз Антонина была готова. Она сидела у стены с ухом, прижатым к стакану — способ подслушивания, известный еще с коммунальных времен.
Играли определенно на пианино. Причем на хорошем пианино — звук был чистый, без дребезжания, которое появляется у старых инструментов. Но у Семен Аркадьевича не было пианино! У него вообще ничего не было, кроме телевизора «Рубин», холодильника «ЗИЛ» и коллекции значков с изображением Ленина.
— Все, — решила Антонина Павловна. — Иду в милицию.
В отделении на нее посмотрели как на городскую сумасшедшую. Молодой лейтенант с прыщами на подбородке даже записывать не стал.
— Бабуля, — сказал он ласково, — может, вам к врачу? У нас тут, знаете, сколько работы настоящей. Вот вчера двое из универмага тушенку вынесли...
— Какая я вам бабуля! — возмутилась Антонина Павловна. — Я заслуженный педагог! Тридцать лет детей музыке учила! У меня слух абсолютный!
— Ну так тем более, — развел руками лейтенант. — Профессиональное. Бывает. Моя мать — швея, так она во сне строчит иногда. Ногами дергает, будто на педаль нажимает.
Домой Антонина Павловна возвращалась в бешенстве. Ну что за молодежь пошла! Никакого уважения к старшим! Вот в ее время... Она остановилась. А что в ее время? Они с Володей тоже над стариками посмеивались. Помнится, была у них соседка, которая утверждала, что в подвале живет домовой и ворует у нее сахар. Как же они хохотали тогда!
— Ладно, — сказала она своему отражению в зеркале. — Будем действовать сами. В конце концов, я не просто пенсионерка. Я пенсионерка с высшим образованием и опытом работы с трудными подростками. А это похлеще любого домового будет.
План созрел быстро. Раиса Марковна с четвертого этажа работала в ЖЭКе — не начальником, конечно, но паспортисткой. У паспортистки есть доступ ко всем ключам. А у Антонины Павловны есть две банки венгерского лечо, за которое Раиса Марковна готова была душу продать.
— Только ненадолго, — предупредила Раиса Марковна, передавая связку ключей. — И если что — я не при чем. Скажешь, сама стащила, пока я в туалет ходила.
— Да не бойся ты, — отмахнулась Антонина Павловна. — Я же не грабить иду. Просто посмотрю.
Вечером, дождавшись, пока все соседи разойдутся по квартирам после просмотра «Семнадцати мгновений весны» (вся площадка собиралась у Михалыча — у него был цветной телевизор), Антонина Павловна подкралась к семнадцатой квартире. Пломбу она собиралась аккуратно отклеить утюгом — способом, подсмотренный в детективе Агаты Кристи. Но этого не потребовалась — пломба уже была вскрыта.
Дверь открылась с противным скрипом. В квартире пахло пылью и нафталином. Антонина Павловна включила фонарик (позаимствованный у внука под предлогом проверки подвала на предмет крыс) и огляделась.
Все было как при Семен Аркадьевиче. Даже недопитая бутылка кефира на столе — теперь уже превратившаяся в нечто зеленое и пугающее. Но никакого пианино. Зато в углу комнаты...
Антонина Павловна подошла ближе. В углу стояло нечто, накрытое простыней. Она дернула ткань и ахнула. Под простыней оказалось пианино. Новенькое, блестящее «Красный Октябрь». На пюпитре лежали ноты.
«Мелодия рассвета». Почерк — не Володин. Но знакомый до боли.
Она взяла ноты дрожащими руками. На первой странице — посвящение: «Единственной и неповторимой А.П. Светлой памяти друга».
Сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она знала этот почерк. Николай Басаргин, фронтовой товарищ Володи. Приезжал к ним несколько раз, привозил гостинцы, рассказывал фронтовые байки. А потом пропал. Володя говорил — уехал на Север, геологом работать.
Скрипнула входная дверь. Антонина Павловна обернулась, готовая к худшему — милиция, грабители, призрак Семен Аркадьевича с костяшками домино...
В дверях стоял тощий юноша в очках с толстенными линзами. В руках — скрипичный футляр.
— Ой, — сказал юноша и покраснел как рак. — Здрасьте.
— И тебе не хворать, — автоматически ответила Антонина Павловна. — Ты кто?
— Я... я Костя. Из консерватории. Я тут... это... занимаюсь.
— В чужой квартире? Ночью?
Юноша еще больше покраснел, если это вообще было возможно.
— Понимаете, мы эту квартиру купили. То есть не мы, а мои родители. Через месяц переезжаем. Наследники Семен Аркадьевича наконец-то договорились, суд решение вынес, и папа сразу выкупил. Он врач, ему в этом районе удобно — до больницы близко. Но в нашей старой квартире сейчас ремонт начался — соседи сверху залили. И мне негде заниматься! В общежитии консерватории после десяти нельзя играть. Вот папа и договорился с ЖЭКом — пломбу временно сняли, пианино перевезли. Я ночами готовлюсь к экзамену. Думал, никому не мешаю...
— А ноты? — Антонина Павловна подняла листки. — Эти ноты где взял?
— В пианино нашел. Мы его с рук купили у какого-то мужика. Басаргин фамилия, Петр. Сказал, от дяди досталось, а ему не нужно. В нотной папке были, между Шопеном и Листом. Красивая мелодия, правда? Я ее разучиваю потихоньку. Думал на экзамене сыграть, как произведение неизвестного советского композитора. А что, нельзя?
Антонина Павловна села прямо на пыльный стул. История начинала проясняться, но от этого становилось только страннее.
— Костя, — сказала она устало. — А дядю этого Петра Басаргина как звали?
— Николай, кажется. Точно, Николай. Недавно умер, Петр сказал. Он единственный наследник был.
Вот оно что. Николай умер. И перед смертью, видимо, переписал Володину мелодию — ту самую, которую когда-то услышал в их доме. Или сделал это еще до того, как их дом сгорел вместе с оригинальными нотами. Переписал и посвятил ей, Антонине. Которую, выходит, любил все эти годы. Молча, издалека, безнадежно.
— Тетенька, вы чего плачете? — испугался Костя. — Я больше не буду! Честное слово! Днем буду приходить! Или вообще не буду!
— Играй, — махнула рукой Антонина Павловна. — Играй, милый. Только вот что... Давай договоримся. Раз уж вы все равно скоро соседями станете, приходи не ночью, а вечером. Часов в восемь. Ко мне. У меня тоже есть пианино. Старенькое, но настроенное. И чай с вареньем. И даже кот имеется, правда, толстый и ленивый. А когда переедете — будешь к себе домой возвращаться, а я буду через стенку слушать. Только в третьем такте не ошибайся.
— Правда можно? — обрадовался Костя. — А вы не того... не против, что мы соседями будем?
Антонина Павловна рассмеялась — впервые за последние три года.
— Против? Костя, милый, я рада. Знаешь, как тихо стало после Семен Аркадьевича? А тут — музыка, молодая семья... Жизнь возвращается. Все музыканты странные, Костя. Но зато мы умеем слышать то, что другие не слышат. Мелодии из прошлого. Голоса тех, кто уже не может говорить. И любовь, которая не смеет назвать себя.
Они вышли из квартиры вместе. Костя нес ноты.
— А можно вопрос? — спросил он, когда они поднимались по лестнице. — Вы ведь знали того, кто эту мелодию написал?
— Думала, что знала, — ответила Антонина Павловна. — А оказалось — не очень. Знаешь, Костя, самые важные вещи люди часто говорят молча. Через музыку, например. Или через сорок лет после того, как уже поздно что-то менять. Но знаешь что? Лучше поздно, чем никогда.
В ее квартире пахло малиновым вареньем и нафталином от старого пледа. Кот Барсик лениво приоткрыл один глаз, оценил гостя и снова заснул.
— Садись, — Антонина Павловна открыла крышку пианино. — Сыграй мне «Мелодию рассвета». А я тебе расскажу, как надо правильно держать руки. У тебя зажим в запястье, я сразу услышала.
Костя заиграл. В третьем такте он не ошибся — диез прозвучал чисто и ясно. За окном зажигались огни в домах напротив. Где-то внизу Михалыч включил телевизор на полную громкость. Раиса Марковна топала по лестнице, громыхая авоськами.
Жизнь продолжалась. И музыка тоже продолжалась — переходя из рук в руки, из сердца в сердце, связывая тех, кто ушел, с теми, кто остался, и с теми, кто только пришел в этот мир.
— Знаешь что, Костя, — сказала Антонина Павловна, когда мелодия стихла. — Пожалуй, на экзамене ты действительно скажешь, что это произведение неизвестного советского композитора. Пусть так и будет. Некоторые истории должны оставаться тайной. Как та любовь, которая живет в нотах между строк.
Костя кивнул, хотя и не совсем понял. Он был слишком молод, чтобы понимать такие вещи. Но когда-нибудь, через много лет, он вспомнит этот вечер, эту странную женщину с абсолютным слухом и грустными глазами, и эту мелодию, которая звучала из пустой квартиры. И поймет.
А пока — пусть играет. Музыка не терпит тишины.