Разбирая старенькие книжки, привезённые от родителей, я невольно делю их на «мамины» и «папины». «Мамины» книжки – это, в основном, исторические, в том числе из детской литературы. Их у меня несметное количество, особенно, почему-то, всяческих энциклопедий, справочников и биографий по теме Великой Отечественной войны. Мама приобретала это всё для учебного процесса (она много лет проработала учителем истории и обществознания). Правда, когда её начинаешь расспрашивать, а про что там, что интересного, – машет рукой, разве всё упомнишь.
«Папиных» книжек не так много, зато он их читал, скупо, но ёмко мог описать героев или высказаться по сюжету. Про одну из самых любимых его книг, «Васёк Трубачёв и его товарищи», я уже писала.
Помню, очень горько откликнулся рассказ о «Последней борозде», который папа прочёл в роман-газете, будучи сам уже тяжело болен. Посетовал, что не дали герою, трудяге-трактористу, тоже тяжело больному, последний раз сесть за трактор, провести борозду. С одобрением отзывался о дочке, которая отказалась ехать в город и осталась дохаживать родителей (это, пусть и невольно, в мой, конечно, огород). Так зацепило меня, что я забрала эту роман-газету с «Последней бороздой», жду настроения, чтобы прочесть и поплакать.
А вот эту книжку, «Просеку», я хоть и помню хорошо в своём детстве, часто брала её для своих строительных целей, домик там для кукол соорудить, подложить как ножки для скамейки… А вот разговоров о ней с папой не помню. Довольно долго валялась она в книжном шкафу в отделе «надо бы просмотреть да отдать кому-нибудь», казалась мне почему-то до ужаса скучной, и только на днях вот руки дошли. Открыла и обомлела, настолько книга эта, потрёпанная, даже сейчас, спустя пять лет как я её забрала, отчётливо пахнущая ядрёным табаком, папина. Как будто снова услышала его хрипловатый низкий голос, вечерние бесконечные рассказы про охоту, случаи в лесу, знакомых мужиков – лесников и колхозников.
Автор «Просеки» – вятский писатель Алексей Рыжов, издана она в 1979 году, за два года до моего рождения.
В книге две маленькие повести и рассказы, герои её таковых профессий, которые современники едва ли припомнят, вроде смолокуров, грибоваров и плотогонов. Однако, язык повествования хороший, и, главное, само описание мест, где происходит действие, и событий на заторе при сплаве леса на реке Кокшаге, при лесоустроительных мероприятиях в липовом лесу, на первой весенней охоте на рябчика – настолько живое и близкое, столько раз я слыхала от отца похожие истории, кажется, даже про тех же самых мужиков…
«Просека» и «Плотогоны» – безусловно, классический советский производственный роман, которого, вполне возможно, многие из читателей этого блога и не встречали даже. Это особенная категория литературы. Роман ведь не становится производственным автоматически, если действие его происходит в цеху или лаборатории, а конфликт связан с какой-то рабочей задачей. Только недавно прочла на канале Галины Врублевской, что для классического советского производственного романа важно, чтобы был какой-то острый момент, чтобы был показан героизм труда. А «буржуазные» черты, вроде стремления к большому заработку, карьеризма – это всё в большей степени присуще отрицательному герою. Алексей Рыжов чётко придерживается этих характеристик.
Первая история начинается с катастрофы – выправляя плот с лесом на середину реки в сложном изломе, пожилой плотогон едва не погибает, а потерявший управление плот создаёт огромный затор, парализуя лесосплав на огромном протяжении реки. Посмотрите, каков накал первой же страницы:
«Плот дёрнулся, содрогнулся всем своим стопятидесятикубовым телом. На какой-то миг остановился, замер. Фёдор легонько начал стравливать его на канате, сбивать на речную стрежь, осторожно перепуская тугие спиральные кольца снасти на скрипящей от натуги бабке. Толстый канат быстро исчезал из рук Федора. Вот его осталось три, два метра, метр…
К середине реки, куда Фёдор выводил плот, течение резко усилилось. Фёдор ещё сдерживал побелевшими от усилий пальцами всё убывающий канат. Я видел его натужно побагровевшее лицо, напрягшиеся до тёмной синевы шейные вены, озабоченную настороженность глаз».
А вот из «Просеки»:
«После затяжного ненастья мы заметно оживились и активно принялись за работу. Снова заблестел и на лесных просеках лакированные треноги теодолитов, нивелиры, буссоли. Истосковавшись по работе, Сухов крутился юлой. Он успевал всюду: проводил съёмку и таксацию липняков, собственноручно валил и разделывал на метровые отрезки модельные деревья, готовил столбы-знаки для закрепления точек на местности, копал ямы для них, учил лесников, как лучше заниматься расселением муравьёв».
Расселение муравьёв! Таксация липняков! Ну скажите, здорово!
А вот раненый браконьером лесник пытается погасить лесной пожар:
«Забыв обо всём, бился со стихией Колотыгин. Он давно потерял фуражку. Френч зиял бессчётным количеством дыр. От рукавов остались дымящиеся лоскутья. Брюки на коленях истлели. Ни бровей, ни ресниц на лице Василия уже не было. Кровоточила рана. Но лесник не чувствовал боли. Он боролся с огнём до тех пор, пока земля не поплыла под ногами».
Попробуй вот про какой-нибудь совет директоров или дизайнерскую студию напиши такое, да?
Тут же светлые картины будущего, смотрите, как здорово, ну правда же, руки чешутся!
«Нагоров, как во хмелю, обхватил голову руками. Зажмурившись, склонился над столом. И в возбуждённом его воображении, как на цветном экране кино, кадр за кадром поплыли радостные картины.
… Широкая, как московский проспект, лесная просека уходит вдаль, к самому солнцу. Через ручьи и лесные речки наведены новые мосты. Перильца их гладко выструганы. Блестят. Капельками прозрачного янтаря выступила на низ смола.
В красивых местах устроены беседки для пешеходов и туристов. Всюду расставлены яркие аншлаги, призывающие охранять лес, редкие лекарственные травы, зверя и птицу, обитающих в нём.
… Вот липовое урочище. Июль. На солнечной поляне ульи. Много ульев. Все они прокрашены в разные цвета. Ухожены. Лесная поляна сладко дышит ароматом прополиса и мёда. Отовсюду слышится тихая музыка напряжённого труда загадочных насекомых»
Я читала и никак не могла отделаться от мысли, что надо, надо воскрешать производственные романы! Люди по ним тоскуют. Да, наверное, у них слишком тяжеловесен слог, где-то (например, в «Просеке» в описании собрания) канцелярита многовато. Характеры очень уж топорны и просты, надо бы посложней. Сюжет совсем уж прямолинеен и повествователен, по типу «что вижу – то пою», например, в «Плотогонах» просто перечисляются события: канат разорван, плотогон повредил голову, молодой помощник отправляется за подмогой, встретил медведя – еле убежал, находит руководителя сплава, организуется устранение затора плотов с древесиной… Надо бы интригу продумать, композицию выправить…
Сам по себе жанр производственного романа непрост.
- должен быть яркий конфликт, с высокой для сторон ценой, а где его взять, если герой – обычный работяга? Откажешься от яркого конфликта – получишь регистрационный журнал мастера участка или (дамский вариант) сборник сплетен в коллективе; а никто же не хочет такое читать, зачем, если вокруг тебя такая же серая жизнь?
- надо описать специфику производства, со всеми нюансами, звуками, запахами и массой ощущений, чтобы читатель поверил, да ещё и ощутил хоть на минуту элегантное мастерство; надо ввести читателя в мир непонятных и загадочных терминов, но не напугать и не утомить при этом;
- читателю не интересно про сантехников и наладчиков (кроме, может быть, юмористических историй в стиле Славы Сэ, принёсшего бессмертную славу сантехникам, но это всё же никаким боком не производственный роман). Читатель желает про романтично-рисковое («отважных лётчиков и моряков»), про красивое (художников, например), на худой конец, о зверюшках.
Сама идея рассказать о людях в сложной и опасной профессии, требующей и физической силы, и ловкости, и сообразительности, и тактической смекалки, и таланта управления, где «геройские ситуации» складываются в повседневном быту, да ещё, вдобавок, и сам этот быт, с его риском, необычным профессиональным сленгом, описанием действий героев в стилистике любования мастерством практически спортивным, это же Клондайк для автора!
Люди соскучились по героям, которые не создают стратегии, не инвестируют, не проводят пиар-акции, короче, не болтают, а делают. Люди соскучились по героям, которые любят свою работу, потому что так здорово читать, что хоть кто-то свою работу любит, видит в ней явный смысл и полезный результат и выполняет её мастерски. Читать, как другие работают, – это ж практически как смотреть на бегущую воду или мерцающий огонь. Люди соскучились по героям, которые совершают подвиги потому, что они смелые и хорошие. Люди устали от серого добра.
И до того это острая тема, так велика эта читательская тоска по радостному осознанному труду, что даже применительно к фэнтези мэтры советуют: да, построение мира, описание его законов – важно, но, ради всего святого, пусть ваш герой там, в этом фантастическом мире, хоть что-нибудь делает! Пусть он будет космическим перевозчиком, полицейским, да пусть он будет хоть водопроводчиком! И люди станут читать про приключения водопроводчика на Марсе с огромным удовольствием, с гораздо большим интересом, чем про похождения очередного тёмного властелина с золотым пальцем и комплексом Марти Сью.
Вот, смотрите, Ольга Громыко взяла лесника, придумала для него планету, и сотни людей с азартом читают, как он делает дуплянки для местных инопланетных бабочек, борется с гигантскими спорами и вяжет веники для герцогской бани (а они оживают и уползают).
Мои любимые производственные романы в реализме – Гранин «Искатели», «Иду на грозу», ещё, конечно же, Хэрриот и его божьи создания, большие и малые. В магреализме, это, безусловно, «Понедельник начинается в субботу» Стругацких. Но я бы с огромным удовольствием почитала и про геологов, и про палеонтологов, и про ядерных физиков (не биографию, а именно производственный роман). А про кого бы хотели прочесть вы? Может, кстати, накидаете мне идей, похождения какого профессионала взять для цикла рассказов в магической городской реальности? У меня пока из этой серии только химчистка.