«Около самой стройки он остановился как вкопанный, потом, прислонившись к столбу, на котором белела дощечка "Школа № 2", широко раскрыл глаза и медленно съехал на землю.
На их участке, быстро и ловко постукивая молотками, работали подростки.... Под их умелыми руками на глазах у Вити быстро, как в сказке, рос долгожданный забор...
Во втором этаже из окна учительской глядел директор.
– Чуть свет пришли, – шептал за его спиной Грозный. – Я вышел – батюшки мои, забор ставят!
Леонид Тимофеевич вынул носовой платок, протёр очки:
– Вот и мы с тобой, старик, за наш труд получаеполучаем награду. Да ради одного этого можно всю жизнь ребятам отдать!».
Папа читает не спеша, с выражением. Только что две бригады ребят соперничали, ссорились, переживали. Шутка ли, одну команду возглавляет весёлый, трудолюбивый и смелый Васёк, а другую – гордый и работящий, но чуток хвастливый Алёшка, и оба они – отличные ребята. Но дурацкое соревнование, мальчишеское желание показать остальным, кто самый работящий, самый умелый организатор, никак не даёт им стать настоящими товарищами. Но вот Алёшка находит отрядный дневник и узнаёт, что пришлось пережить Ваську и его друзьям в самом начале войны, которая застала их в чужих краях. Попасть в партизанский отряд, потерять подругу, видеть каждый день невыносимое, страшное. Как трудно было вернуться домой.
И таким ненужным и ребяческим становится вдруг для Алёшкито дурацкое состязание! Как он рад, что вмешался случай, и не надо больше доказывать, кто сильней, кто лучше верховодит да кто авторитета больше имеет. Дело становится общим, а бывшие непримиримые соперники – крепкими друзьями.
Это папино любимое место в «Ваське Трубачёве и его товарищах» Осеевой. Этот кусочек про строительство забора. Как приходят на помощь почти проигравшей в споре бригаде Васька подростки-ремесленники, и как они вместе заканчивают работу, напоминая друг другу: нет твоего дела и моего дела. Есть наша общая задача. Только вместе мы сможем победить.
На дворе лето 1942 года. Ещё далеко до победы. Ученики пятого «А» строят школу.
Много у них за плечами. Нам, беспечным детям благополучных восьмидесятых, трудно даже представить, сколько всего пришлось им перенести.
На дворе лето. У нас, деревенских, кажется, забот полон рот: и огород полей, и коров карауль, и поросёнка кашу вари, да дрова складывать, да за черникой по жаре. Но разве сравнишь наши мирные летние заботы с войной, когда родители все дни на работе да прихватывают ночи, когда в Васькином расписании с восьми до десяти домашние дела, потом учёба до часу, с часу до шести школу ремонтировать, потом в госпиталь, потом уроки... Вот какой июнь. А иначе нельзя. Целый год не работала школа, с ребятами по всём предметам занималась мама одного из учеников, а если не сдать экзаменов, это что же, на второй год оставаться... Позор...
«– Что твоя мама говорит? – заинтересовались ребята.
– Повтори, Петя, – сказал и Васёк.
– Она говорит, что Мазин понабирал себе где-то жалких слов: не можем, не успеваем, не справляемся – и что такие слова надо совсем забыть и выбросить, потому что советский человек не должен их говорить! – залпом выпалил Петя.
Ребята переглянулись.
– Вот это здорово! – с восторгом сказал Одинцов».
Щека у папы колючая и тёплая, от свитера терпко пахнет сигаретами. Я прижимаюсь к его большому мягкому боку, закрываю глаза. Сквозь веки проникает уютный жёлтый лампочный свет, оставляя круги, розовые с золотым.
Папа осторожно перелистывает страницу. Книжка очень старая, напечатана в 1952 году, почти за тридцать лет до моего рождения. По ней видно, что прочитало эти строки много десятков мальчишек и девчонок.
Когда-то давно, прежде, чем попасть в папины руки, книга была библиотечной. Обложка её совсем стёрлась, кое-где не хватает нескольких листов. Тогда папа вздыхает, молчит недолго и продолжает читать дальше, с того места, где начинается новый блок ветхих пожелтевших страниц.
«Недавно мы у фашистов много своих людей отбили. В Германию они их хотели отправить, а мы по дороге отбили.
– Как же это? Расскажи, Таня., – просит Васёк.
– Мальчонка из села прибежал, плачет: половину, говорит, деревни фашисты забрали – молодых и старых, женщин и девушек, повели к станции в вагоны грузить. Ну, мы и побежали к дороге. Спрятались во рву. Пять человек нас было. Видим – правда, ведут. Всех вместе, друг с дружкой, связали рядами... Командир и говорит одному нашему комсомольцу... Серёжа его звали... Славный такой был...
– Убит? – с испугом спросил Васёк.
– Нет, ранен сильно... Женщины кричат, Страшно! – глядя в широко раскрытые глаза Васька, продолжала Таня.
– И как же вы?
– Мы тогда к переднему ряду бросились, давай людей развязывать... Кого освободим, те с нами на конвой нападают, кто с чем... Не забыть мне одну старуху. И откуда она взялась? Видать, лесом за внуком шла. Мальчишку у неё в селе взяли. Чёрная, глаза – как угли... Выскочила из-за кустов с дубинкой – и на конвой! Мы к ней. «Бабка, – кричим, – отойди! ». А она и слушать не хочет. Что ты с ней сделаешь! – мягко улыбнулась Таня.
– Всех освободили? – спросил Васёк.
– Всех. С нами в лесу живут».
Я не вижу папиного лица, но по голосу понимаю, что он улыбается. Сцена эта, плачущие женщины, отстреливающийся из-за спин связанных людей конвой, сутулая чётная бабка с дрыном – ясно встаёт перед глазами. Храбрая она, партизанка Таня! Я бы так не смогла. Стыд поднимается изнутри и душит так, что я тихонько всхлипыпаю в широкую папину спину. Я совсем не храбрая. Вот когда лежала в больнице, аденоиды вырывали, мама мне по телефону перед операцией сказала – не реви, смотри, стыдоба. Вон Зою Космодемьянскую как пытали фашисты! А тебе пустяковую операцию будут делать, да ещё и под наркозом. Сожми зубы и терпи.
Не получилось зубы сжать, там надо рот открывать, чтобы врач к аденоидам этим своими щипцами добрался. А без сжатых зубов очень уж трудно и страшно терпеть. Пришлось зареветь. Не выйдет из меня партизанки...
В комнате тепло. Уютно потрескивает, остывая, большая белёная печь. Мама сидит, склонившись над столом, проверяет тетради. Папа читает вслух.
«Так и вижу ваши вихрастые головы, склонённые над моими листочками... В горле першит даже... Иногда так потянет к родному огоньку, домой... Стыдно мне, взрослому дяденьке, а скажу вам по секрету, что многое дал бы я, чтоб хоть на одну минуточку забежать в свой домишко к матери. Небось, морщинок-то новых сколько у неё прибавилось из-за меня! Ну ладно! Передайте ей – шибко бью я фашистов».
Папа родился в 1943 году. Войну не помнит. Воевал дед. Вернулся раненый, с простреленным лёгким. Много пил. О том, как воевал, не рассказывал ни слова.