Парадоксально, но большинство россиян считают что "кровавые" большевики свергли нашего святого царя-батюшку Николая II. Виной ли этому плохое обучение истории в школе или действие отечественной пропаганды не известно. Для многих было открытием, что за полгода до октябрьской революции, когда большевики пришли к власти, эту власть уже потерял новоиспеченный святой Николай II, отрекшись от престола, "дарованного ему богом", в пользу Временного правительства, по итогу Февральской буржуазной революции 1917 года.
Была ли Февральская революция 1917 года внезапным народным взрывом, который никто не ожидал и не контролировал, или же это результат тонкой игры закулисных сил, решивших судьбу Российской империи? Этот вопрос не дает покоя и спустя столетие. С одной стороны, мы видим картину абсолютно стихийного хаоса: толпы на улицах, солдаты, братающиеся с демонстрантами, и полное бессилие властей. С другой — последующее формирование Временного правительства из видных политических фигур наводит на мысли о заранее спланированном перевороте. Но что, если истина лежит не в выборе одной из этих версий, а в их причудливом сочетании? Февральская революция — это ярчайший пример того, как объективная историческая буря, поднятая миллионами людей, и субъективная воля отдельных личностей и групп сливаются воедино, создавая точку невозврата. Это была стихия, но были и те, кто отчаянно пытался ею управлять, и наоборот — заговор, который был бы обречен на провал, не будь он подхвачен гигантской волной народного гнева. Чтобы понять этот парадокс, нужно заглянуть в самые первые дни февраля, когда никто — ни царь, ни думские политики, ни даже сами революционеры — не понимал, что началось нечто необратимое.
Главное, что поражает при изучении тех дней, — это полное отсутствие какого-либо централизованного руководства, некоего «штаба революции». В октябре 1917 года таким штабом станет Cмольный, откуда большевики будут отдавать четкие директивы. В феврале ничего подобного не было. Революция разразилась как пожар в сухой степи, вспыхнув одновременно в разных концах Петрограда. Члены различных партий — большевики, эсеры, меньшевики — выходили на улицы и с изумлением понимали, что революция уже идет без их прямого приказа.
Представьте себе ситуацию: нет ни мобильных телефонов, ни социальных сетей, даже стационарные телефоны были редкостью. Революционер, желающий связаться с товарищами, мог лишь побегать по знакомым адресам, часто не заставая никого дома, потому что те, в свою очередь, тоже бродили по городу в его поисках. Они оказывались один на один с бушующей стихией толпы. И их роль в эти первые часы сводилась не к командованию, а к попытке придать хаосу хоть какую-то осмысленность. Они могли крикнуть: «Разоружаем городовых!» или «Занимаем вокзал!», и если лозунг оказывался созвучен настроению людей, его подхватывали. Не было единого плана, был лишь водоворот событий, в котором каждый пытался действовать по обстоятельствам. Однако было бы ошибкой считать эту стихию полностью бесформенной. Многие из тех, кто вышел на улицы, уже прошли школу первой русской революции 1905-1907 годов. Прошло всего десять лет, и опыт уличной борьбы, создания баррикад, политических требований никуда не делся. Поэтому, с одной стороны, революцией никто не руководил сверху, но с другой — сама масса несла в себе невидимый каркас, скежет прошлого опыта, который и придавал ее действиям хоть какую-то организационную структуру.
В такой ситуации фигура профессионального политика или революционера претерпевает разительную метаморфозу. Он уже не полководец, ведущий в бой армию, и не инженер, строящий новое общество по чертежам. Его точная метафора — сёрфер. Его задача — уловить момент, вскочить на гребень гигантской океанской волны народного гнева или надежды и, умело балансируя, попытаться прокатиться на ней как можно дальше. Успех зависит не от того, насколько детальным является его план, а от того, насколько чутко он чувствует волну и насколько его действия и лозунги оказываются созвучны миллионам. Если он предлагает то, что люди хотят услышать, — его выносит вперед. Если его слова расходятся с чаяниями толпы, он неминуемо падает.
Владимир Ленин, которого по праву можно назвать лучшим политическим сёрфером той эпохи, блестяще это понимал. Он не пытался навязать реальности догмы из книг; наоборот, он гибко менял свою тактику, подстраиваясь под меняющуюся ситуацию. В феврале же политики только начинали осваивать эту новую для себя роль. Они выходили на митинги, пытались говорить с толпой, и их карьера в те дни зависела от одного — умения быть услышанными. Одним, как Александру Керенскому, это удавалось блестяще: его пламенные, хоть и малосодержательные речи, заставляли людей загораться. Другие, вроде лидера кадетов Павла Милюкова, с его академическими, сложными речами, терпели на этом поприще неудачу. Февраль показал, что реальная власть мгновенно перетекает от традиционных институтов к тому, кто может говорить с улицей на ее языке. И это был главный урок, который одним политикам суждено было усвоить, а другим — так и не выучить до самого конца.
Итак, волна народного недовольства поднялась, а политики только начали пробовать свои силы в роли сёрферов. Но что же послужило той конкретной искрой, которая воспламенила петроградский порох? Всё началось более чем прозаически 23 февраля 1917 года, в Международный день солидарности трудящихся женщин. Тысячи работниц, измученных бесконечными очередями за хлебом, страхом за мужей и сыновей на фронте, вышли на улицы с простыми и понятными лозунгами: «Хлеба!», «Мира!», «Верните наших мужей!». Власти поначалу не придали этому значения, снисходительно полагая, что «бабы пошумели и разойдутся». Но они жестоко ошиблись. К женщинам мгновенно начали присоединяться рабочие с окрестных заводов. Движение напоминало лавину: толпа, двигаясь по Большому Сампсониевскому проспекту, останавливалась у ворот каждого следующего предприятия, и люди буквально вытягивали за собой новых и новых участников.
Эта нарастающая людская река хлынула в центр города, и игнорировать ее стало невозможно. Власти решили применить силу — и это стало роковой ошибкой. На Невском проспекте у Городской думы солдаты одной из рот Кексгольмского полка открыли огонь по демонстрантам. На короткое время показалось, что порядок восстановлен. Но на следующий день произошло невероятное: восстала та самая рота, которая стреляла в народ. Солдаты, понимая, что за участие в расстреле их ждет суровое наказание, пошли ва-банк. Во главе с унтер-офицером Кирпичниковым они убили своего ротного командира и с красными бантами на груди вышли на улицу, чтобы агитировать других солдат присоединиться к ним. Их логика была простой и безжалостной: бунт одной части бессмысленным и будет жестоко подавлен, а единственный шанс выжить — сделать так, чтобы восстал весь многотысячный петроградский гарнизон. Это сработало. Солдаты переходили на сторону восставших, начинали разоружать полицию, и к 27 февраля город фактически оказался в руках мятежников. Стихия победила.
Однако природа не терпит пустоты, и это в полной мере относится к власти. Хаос на улицах требовал структуризации. Стихийным центром, куда стекались восставшие, куда приводили арестованных министов и генералов, стал Таврический дворец — место заседаний Государственной думы. Почему именно он? Дело в том, что даже в царской России Дума, при всех ее ограничениях, была самым демократичным учреждением. Она казалась людям хоть каким-то, но «своим» органом в противовес чиновничьим кабинетам и царскому двору. Здесь, в кипящем котле революции, и взошла звезда Александра Керенского. Он, будучи ярким митинговым оратором, не руководил восстанием из кабинета, а был там, в толпе. Его умение говорить с людьми, спасая арестованных сановников от самосуда, обещая «революционный, но справедливый суд», произвело сильное впечатление на более умеренных либеральных политиков. Они увидели в нем человека, который может быть «переводчиком» между ними и бушующей улицей.
Так Керенский, почти в одиночку, стал связующим звеном. Параллельно, в тиши кабинетов, думские лидеры (в основном из партий кадетов и октябристов) через структуры вроде Земгора (объединение земств и городов) сформировали Временное правительство. Возглавил его князь Георгий Львов. Возникает соблазн увидеть в этом результате некий «заговор масонов» или «руку Запада». Однако реальность куда прозаичнее. Это была попытка упорядочить хаос, создать видимость легитимной преемственности власти. Первое Временное правительство было почти исключительно либеральным, а Керенский в роли министра юстиции стал в нем единственным представителем социалистических сил — живым доказательством того, что без учета настроений улицы управлять было уже невозможно.
Именно эта взрывоопасность породила одну из самых живучих исторических конспирологических теорий — версию о том, что Февральскую революцию организовала и финансировала Великобритания. Якобы англичане, уже предвкушая победу в Первой мировой войне, решили устранить Россию как конкурента, чтобы не делиться с ней плодами победы, в частности, проливами Босфор и Дарданеллы. Логика этой версии трещит по всем швам при ближайшем рассмотрении.
Во-первых, в феврале 1917 года о скорой победе Антанты не могло быть и речи. Война находилась в позиционном тупике, и многие всерьез опасались, что она затянется на долгие годы, как некогда Семилетняя война. Во-вторых, Великобритания была кровно заинтересована в прямо противоположном — в сохранении боеспособного восточного фронта, который оттягивал на себя огромные силы Германии и ее союзников. Падение России грозило Великобритании военной катастрофой. Да, англичане, как и французы, были крайне обеспокоены архаичностью царского режима и его неспособностью вести современную войну. Они сочувствовали идее «ответственного правительства» (кабинету министров, подотчетному парламенту), надеясь, что это усилит Россию.
Их действия (например, косвенное участие в убийстве Распутина, который дискредитировал монархию) были направлены не на свержение монархии, а на ее «оздоровление», чтобы она могла лучше воевать. Убийство Распутина, организованное правыми аристократами с целью спасти трон, и Февральская революция, его уничтожившая, — это события с противоположными векторами. Приписывать британским политикам сверхъестественную способность управлять стихией русской революции — значит всерьез верить в то, что они были теми самыми «рептилоидами», правящими миром. Реальность же была куда банальнее и трагичнее: могущественные державы оказались заложниками гигантских исторических процессов, которые они могли пытаться направлять, но не в силах были полностью контролировать.
Пока улицы Петрограда бурлили под красными флагами, в кабинетах и великосветских салонах зрел другой, параллельный сценарий развития событий. К февралю 1917 года среди высшего генералитета, аристократии и думских политиков созрел заговор, целью которого было отстранение от власти Николая II. Эти люди видели, как царь своими действиями, а чаще бездействием, ведет империю к пропасти. Их планы были вполне «верхушечными»: заменить непопулярного императора на более сговорчивого представителя династии, например, его брата Михаила, и таким образом, успокоив страну, продолжить войну «до победного конца» уже под новым, более либеральным знаменем. Уличные волнения стали для заговорщиков идеальным поводом осуществить свой план. Они решили половить рыбку в мутной воде, полагая, что стоит лишь убрать Николая, как народ, удовлетворившись этим, разойдется по домам.
Расчет оказался роковой ошибкой. На императора было оказано беспрецедентное давление, и ключевым моментом стало то, что он в одночасье лишился поддержки армии. Когда Николай II, пытаясь оценить ситуацию, разослал телеграммы командующим фронтами с вопросом о поддержке, все они, включая членов его семьи, ответили однозначным советом отречься. Монарх оказался в полном политическом вакууме — классический конец правителя, полностью утратившего доверие элит. Отречение состоялось, но заговорщики просчитались в главном: запущенный ими механизм улицы было уже не остановить. Испугавшись размаха народного гнева, великий князь Михаил Александрович отказался от престола, поставив точку на истории монархии в России. Революция пошла значительно дальше, чем планировали те, кто пытался ею управлять из своих кабинетов.
Так в стране возник уникальный и крайне неустойчивый феномен — двоевластие. С одной стороны, существовало Временное правительство, унаследовавшее всю формальную власть царя, Думы и министров. Казалось бы, в его руках была абсолютная власть. Но на практике оказалось, что это была «власть без силы». С другой стороны, был Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов — орган, рожденный самой улицей. Он не имел никаких законных полномочий, но обладал реальной «силой без власти», ведь именно его приказы выполняли вооруженные солдаты и рабочие, патрулировавшие город. Кризисы власти весной и летом 1917 года решались не парламентскими голосованиями, а путем вывода тысяч вооруженных людей на улицы. Если демонстранты шли под лозунгами, поддерживающими Совет, Временное правительство вынуждено было уходить в отставку. Именно так, через давление толпы, происходила смена кабинетов. Это был момент предельной очевидности: настоящим хозяином положения является тот, за кем стоит штык. Ситуация двоевластия — явление редкое и кратковременное, ведь обычно она либо разрешается в пользу одной из сторон, либо перерастает в гражданскую войну. Россия в 1917 году прошла по этому лезвию бритвы.
Почему же Петроградский Совет, обладая такой реальной силой, добровольно уступил власть либералам из Временного правительства? Ответ кроется в роковых стратегических ошибках партий, которые доминировали в Совете — эсеров и меньшевиков. Их мышление было сковано догмами марксистской теории, которая предписывала, что Россия, как страна «отсталая», должна сначала пройти через длительный этап буржуазно-демократического развития. Они искренне считали, что взять власть сейчас — значит пойти против «исторической науки». Их лидеры рассуждали так: пусть буржуазия (в лице кадетов и октябристов) правит, несет тяготы непопулярной войны и реформ, а мы, социалисты, будем находиться в «конструктивной оппозиции», готовясь к социализму в отдаленном будущем.
Эсеры, самая массовая партия того времени, надеялись на хитромудрый ход: позволить либералам «замараться», чтобы потом, когда народ окончательно в них разочаруется, прийти к власти на волне крестьянской поддержки. Это была колоссальная самонадеянность. Они не понимали простой аксиомы политики: власть не предлагают дважды. Улица, доверявшая Совету, была готова идти за ним до конца в феврале-марте 1917 года. Отказавшись от власти в тот момент, эсеры и меньшевики добровольно отдали инициативу и подписали себе политический приговор. Их не спасла даже их массовость, показав, что в революции решает не количество сторонников в партийных списках, а воля и решительность.
Февральская революция 1917 года стала суровым практическим уроком действия законов истории. Она наглядно показала, что любой политический режим держится до тех пор, пока его защитники — полиция, армия, чиновники — верят в его прочность и готовы за него умирать. Но как только волна народного протеста переходит некую критическую черту, эти защитники, будучи профессионалами, трезво оценивают ситуацию. Они понимают, что дальше начнется не подавление бунта, а война с собственным народом, и они с большой неохотой идут на это. Когда же они видят, что волну уже не сдержать, их верность режиму испаряется мгновенно. Они просто растворяются, оставляя верховную власть в полной изоляции.
Именно это и произошло с царской Россией. Февраль доказал, что в момент революции вся формальная структура власти — законы, учреждения, титулы — мгновенно теряет вес. Единственной реальной силой становится вооруженный человек на улице, а единственной реальной властью — тот, кто может найти с ним общий язык. Революция — это не торжество предписанных теорий, а экзамен на политическую гибкость. Те, кто, как Ленин и большевики, смогли отказаться от догм и предложить улице простые и ясные лозунги — «Мир — народам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим, власть — Советам!» — в итоге и перехватили инициативу. Февраль открыл эпоху великих надежд и великих потрясений, продемонстрировав, что в истории бывают моменты, когда будущее целой страны решается не в тиши кабинетов, а на брусчатке городских площадей.