Сегодня в Баку фактически нет Черного города. Он стал Белым, поэтому напрашивается ассоциация с "Гадким утенком" Андерсена. Но рука не поворачивается написать о таком сравнении, потому что Черный город был не только широкой прибрежной полосой, заполненной заводами (в большинстве своем заброшенными к 80-м годам), но и замечательными бакинскими поселками. Пусть и небольшими, с недлинной историей, но очень аутентичными, со своими внутренними традициями.
При этом часть Черного города со временем срослась с Баку, была застроена пятиэтажными домами и солидными объектами городской инфраструктуры (больница Нефтяников, роддом, даже метро появилось), а другая так и осталась одноэтажной застройкой времен нефтяного бума и советизации производств.
История ниже начинается с конца 30-х годов.
Черный город и дом у кислотного завода
Отец служил на персидской границе и часто бывал в Баку. Город влек его чем-то неуловимым — запахами нефти, солёным воздухом Каспия, огнями Черного города. Здесь он познакомился с мамой, и именно здесь, среди гудков заводов и скрипа трамваев, появился на свет я — Лев по гороскопу и маленький бакинец по духу.
После демобилизации отец получил квартиру в доме неподалёку от кислотного завода.
Черный город был особым миром — шумный, копчёный, но родной. На его улицах слышалась смесь языков: азербайджанский, русский, грузинский, армянский, украинский. Люди приезжали сюда со всех концов Союза, как будто сама нефть звала их на работу. Конфликтов не было, напротив — дружба и уважение царили в дворах. На Песах соседи угощали нас мацой, на Пасху обменивались крашеными яйцами, а в мусульманские праздники делились пахлавой и шекербурой.
На демонстрациях, когда колонны останавливались на площади, начинались пляски: лезгинка поднимала всех на ноги, за ней следовал украинский гопак или русская барыня. Люди хлопали, шутили, подбадривали танцоров. Такое невозможно было устроить «по указке сверху» — это была настоящая, живая радость.
Помню, как бежал навстречу отцу, возвращавшемуся с работы. Он всегда приносил домой «четверть» — трёхлитровую бутыль молока, которое давали «за вредность». Его товарищи по цеху, в основном молодые холостяки, знали, что у отца есть семья, и отдавали ему свою долю.
Я был худышкой — не от голода, а от капризов. Мама варила вкуснейшие борщи и каши, но я всё равно воротил нос. Спасал ситуацию наш сосед, бывший моряк Харитоныч. Мама тайком несла ему мою порцию, и вскоре из-за стены доносился его голос:
— Эй, сосед, беги! Попробуешь настоящий флотский суп!
Я мчался к нему и ел с аппетитом то, что дома не признавал. А потом важно заявлял маме, что так вкусно, как Харитоныч, она всё равно не умеет готовить.
Накануне войны и в самую её пору дворовая ребятня жила одной страстью — военными играми. Старшие соорудили в дальнем углу двора что-то вроде штаба, из досок и старых брезентов, а общая кухня превратилась для нас в неприступную крепость. Мы, младшие, затаив дыхание, сидели поодаль и следили, как разворачивались «сражения». Роль «немцев» разыгрывали жребием — никто добровольно её не брал. «Оружие» у всех было своё — деревянные пистолеты, ружья из палок и даже самодельные «пулемёты».
Я грезил о том, чтобы попасть в этот самый «штаб» и быть причастным к старшим. И вот однажды мечта сбылась — меня пригласили внутрь. Внутри шалаша стоял густой дым — ребята по-взрослому пускали кольца из махорки. Один протянул мне папиросу. Я растерялся — не знал, как с ней обращаться. Тогда они дружно объяснили: зажми губами, потяни воздух и скажи: «и…и… мама». Я всё сделал как учили, но сразу захлебнулся дымом, закашлялся до слёз и едва отдышался. А старшие катались от смеха, довольные, что приняли меня в свою компанию по всем правилам.
«Американка» и соседи
В самом начале войны мы обменяли квартиру: переехали в «американку» — двухэтажный десятиквартирный дом на Второй Черногородской улице, недалеко от Управления Каспнефтефлота. Для пятилетнего меня квартира казалась огромной — я даже боялся заблудиться.
С первого дня я познакомился с соседями: две девчушки, Валя и Лида, решили проверить меня на прочность и ущипнули. Я не заревел, а укусил руку одной из них. Так я заслужил уважение местных ребят.
В соседнем доме жили Рутковские. Их семья стала для меня почти родной. Судьба их оказалась трагичной: дядю Сеню посадили «за растрату», старшие сыновья Юля и Лёня погибли на фронте. Остались тётя Берта и младший сын Женя, мой лучший друг детства. Тётя Берта всегда встречала нас сдержанной улыбкой, ни разу не видели мы её слёз, хотя сердце её наверняка было разбито.
Другие соседи тоже запомнились навсегда. Над нами жили Арзумановы: Павел Иванович был строг и ревнив, а его жена, тётя Ася, пела армянские песни, словно птица в золотой клетке. С нами на первом этаже жили Сушковы, а рядом — Одинцовы. Дядя Гаврил, сапожник, построил возле крыльца будку-мастерскую, и я любил наблюдать, как он пропускал нитки через вар, готовя их для шитья. Когда он умер, врачи позвали маму посмотреть его лёгкие — они были сплошь покрыты смолой, но он дожил до старости.
Моя мама — сердце дома
Наша квартира быстро стала местом притяжения всего двора. Люди тянулись к маме — за советом, за поддержкой, просто погреться душой. Она умела и радоваться чужим успехам, и разделять чужую боль.
Когда кто-то женился или справлял поминки, маму звали «помочь накрыть стол». На самом деле она готовила котлы супа, горы салатов и вторых блюд, и все удивлялись, как она может всё сделать так вкусно. В самые трудные годы мама умела из редьки сварить суп так, что он казался праздничным. Она умела всё — шить, вышивать, белить, перекладывать печь, чистить дымоход.
Мама работала в больнице имени Шаумяна. Там её уважали все — от санитарок до профессоров. Её не раз избирали народным заседателем — знали, что рассудит честно. У неё была первая группа крови, и она не раз спасала жизни раненым, становясь донором. Когда я болел скарлатиной, за сданную кровь она приносила мне сахар и какао в больницу.
Запомнилась её песня. Она работала, мыла полы, протирала окна и пела. И пока мама пела — дом жил, я рос, а за окнами шумел Черный город, пахнущий нефтью и жизнью.
Продолжение следует.