— Продавать не будем, — заявил Витя сразу после похорон. — Квартира останется за мной.
Я сидела на маминой кухне и не могла поверить услышанному.
— Виктор, при чём тут ты? — возмутилась я. — У мамы трое детей!
— Трое, да не поровну заботились, — отрезал брат. — Кто последние пять лет с мамой сидел? Кто врачей возил?
— Ты сидел, потому что работы у тебя нормальной нет! — не выдержала младшая сестра Оля. — А мы семьи содержим!
— Ага, семьи содержите, — усмехнулся Витя. — А когда маме плохо было, где ваши семьи были?
Он был прав отчасти. После смерти отца мама осталась одна в трёхкомнатной квартире. Мы с Олей предлагали ей переехать к нам, но она не захотела. А Витя был безработный, жена от него ушла, вот он и перебрался к матери.
— Витя, но закон есть, — сказала я. — Наследство делится поровну.
— Какой закон? — он достал из кармана бумагу. — Вот завещание. Всё мне завещано.
— Не может быть! — вскочила Оля. — Мама бы нас не обделила!
— Могла и обделила. Вот, читайте.
Взяла я завещание, смотрю — действительно, всё имущество переходит Виктору Петровичу. А мы с Олей — ни копейки.
— Когда мама это писала? — спросила я дрожащим голосом.
— Полгода назад. Когда в больницу ложилась.
— И ты ей это подсказал?
— Ничего я не подсказывал! Сама решила!
— Не верю! — заплакала Оля. — Мама не могла так поступить!
— Могла и поступила. Справедливо поступила.
— Справедливо? — я не поверила. — А мы что, чужие?
— Не чужие, но и не родные. Раз в месяц приезжали, час посидели — и домой.
— У нас дети, работа, заботы!
— У всех заботы есть. А мама одна была.
— Не одна! Ты же с ней жил!
— Жил и ухаживал. А вы только брали.
— Что брали?
— А помните, как Оля деньги у мамы занимала? На машину?
Оля покраснела. Действительно, занимала. Триста тысяч на подержанную машину.
— Я же собиралась отдавать! — оправдывалась она.
— Собиралась, да мама умерла. Теперь мне отдавай.
— Какому тебе? При чём тут ты?
— При том, что я теперь наследник. Все мамины долги на меня переходят.
— Витя, это же сестра твоя! — возмутилась я.
— Сестра, которая мать обворовывала.
— Не обворовывала, а занимала!
— Занимала и не отдавала. Это называется воровство.
Оля заплакала громче. А я думала — неужели мама правда нас так не любила?
— Витя, а помнишь, мама говорила — дети должны дружить? — попробовала я.
— Говорила. Только вы дружить не хотели.
— Почему не хотели? Мы же общались!
— Общались, когда что-то было нужно. А просто так когда приезжали?
Подумала я — он прав. Просто так мы действительно редко приезжали. Всё дела, дела.
— Витя, но мама понимала, что у нас жизнь другая...
— Понимала. И выводы сделала.
— Какие выводы?
— Что вы живёте своими интересами. А до неё вам дела нет.
— Как нет дела? — возмутилась Оля. — Я же лекарства покупала, продуктами помогала!
— Помогала, когда просили. А сама не видела, что нужно?
— Видела...
— Видела, да молчала. Лучше денег дать, чем время потратить.
Витя говорил жёстко, но справедливо. Мы действительно предпочитали помогать деньгами, а не присутствием.
— Витя, ну хорошо, — сказала я. — Ты больше помогал. Но это не значит, что мы ничего не заслужили.
— А что заслужили? — он посмотрел на меня внимательно. — Назови, что ты для мамы сделала?
Стала я вспоминать. Приезжала по выходным, продукты привозила, убиралась иногда. К врачам пару раз возила.
— Приезжала, помогала...
— Час в неделю помогала. А я круглосуточно жил с ней.
— Тебе больше некуда было жить!
— Некуда. Но я не на даче жил, а ухаживал. Кормил, лекарства давал, с врачами говорил.
— За это и квартиру получил.
— Получил, потому что заслужил.
— А мы не заслужили? — вмешалась Оля.
— Не заслужили. Мама так считала.
— Мама могла ошибаться!
— Могла. Но завещание уже не изменишь.
Сидели мы молча. Витя курил на балконе, мы с Олей плакали на кухне.
— Оль, а что делать будем? — шепотом спросила я.
— Не знаю. Может, в суд подавать?
— На каком основании?
— Ну... недееспособность мамы доказать?
— Она была в здравом уме. Сама в нотариальную ехала.
— Тогда давление Витино докажем.
— Какое давление? Он с ней жил, ухаживал...
— А мы что, не дочери?
— Дочери, но плохие дочери.
Вернулся Витя с балкона, сел за стол.
— Ну что, решили? — спросил он.
— Что решили?
— Когда съезжать будете.
— Как съезжать? — не поняла я.
— А как ещё? Квартира моя, я тут жить буду.
— Витя, но мы же твои сёстры!
— Сёстры, да не близкие.
— А память о маме? — попробовала Оля.
— Память у меня в сердце. А вам мебель маминой зачем?
— Не мебель! Дом родной!
— Дом родной был, пока мама жила. А теперь моя собственность.
— Витя, ну дай нам хоть что-то на память...
— Фотографии можете взять. И мамины украшения.
— А мебель?
— Мебель мне нужна. Я тут жить собираюсь.
— Витя, — сказала я, — а может, продадим квартиру и поделим деньги?
— Не продам. Зачем мне деньги? Мне крыша нужна.
— А нам что?
— А вам свои крыши найдите.
— Витя, мы же семья!
— Были семьёй, пока мама жива была. А теперь каждый сам по себе.
— Но ты же нашего отца сын!
— Сын. Только папа давно умер. И мне сёстры не нужны.
— Как не нужны? — обиделась Оля.
— А зачем вы мне? Праздники вместе отмечать?
— Ну... можем и отмечать.
— Не нужно. Я привык один.
Стало понятно — Витя нас просто не любит. Может, никогда и не любил.
— Витя, — попробовала я последний раз, — а помнишь, как в детстве дружили?
— Помню. Детство кончилось.
— А родственные связи?
— Связи рвутся, когда их не поддерживают.
— Мы поддерживали!
— Когда поддерживали? Вы же только на похороны приехали все вместе.
Печальная правда. Мы действительно редко собирались всей семьёй.
— Хорошо, — сказала я. — Забираем вещи и уходим.
— Правильно.
— Но это не значит, что ты прав.
— Не значит. Но квартира всё равно моя.
— А совесть у тебя есть? — не выдержала Оля.
— Есть. И она мне говорит — я поступаю справедливо.
— Справедливо? Сестёр обижать?
— Не обижаю. Даю то, что заслужили.
— А что мы заслужили?
— Ничего. Вот ничего и получайте.
Собрали мы мамины фотографии, её колечко и серёжки. Витя смотрел молча.
— Оль, а может, мы правда плохие дочери были? — спросила я у сестры.
— Не знаю, — всхлипнула она. — Может, и плохие.
— А если плохие, то заслужили такое отношение?
— Не знаю. Голова не соображает.
— Витя, — обратилась я к брату, — ты нас простишь когда-нибудь?
— За что простить?
— За то, что мало помогали маме.
— Нечего прощать. Вы жили так, как хотели.
— А теперь что будет?
— Теперь будете жить без мамы и без квартиры.
— А ты?
— А я буду жить в маминой квартире и вспоминать маму.
— Витя, а если мы станем лучше? Будем чаще общаться?
— Не нужно мне это.
— Почему?
— Потому что не верю в ваши изменения.
— А если поверишь?
— Не поверю. Люди в нашем возрасте не меняются.
Ушли мы из маминой квартиры с пустыми руками и тяжёлым сердцем. Витя остался хозяином.
Через месяц Оля позвонила:
— Тань, а может, всё-таки в суд подадим?
— На что подадим? Завещание законное.
— Ну... попробуем доказать, что Витя маму принуждал.
— Принуждал к чему? К тому, чтобы он за ней ухаживал?
— К тому, чтобы нам ничего не оставила.
— Оль, а может, он прав? Может, мы правда плохие дочери?
— Не знаю. Но обидно же!
— Обидно. Но справедливо.
— Как справедливо?
— Он пять лет с мамой прожил. А мы что?
— Мы тоже помогали!
— Мало помогали. Вот и получили мало.
Через полгода встретила соседку из маминого дома.
— Татьяна Петровна, а как Витя поживает? — спросила она.
— Не знаю. Мы не общаемся.
— А почему не общаетесь? Вы же родственники!
— Были родственниками.
— Как были? Перестали быть?
— Перестали. После маминой смерти разругались.
— Из-за квартиры?
— Из-за квартиры.
— Эх, — покачала головой соседка, — всегда так бывает. Родители умрут — дети за наследство дерутся.
— Не дерёмся. Просто не общаемся.
— А жаль. Витя совсем один остался.
— Сам захотел.
— Может, не захотел, а вынужден был? Может, обиженный на вас?
— За что обиженный?
— Да мать ваша последние годы всё жаловалась — дочки, мол, редко приезжают.
— Жаловалась?
— Жаловалась. Говорила — работают они, семьями заняты. А до матери дела нет.
— А на Витю жаловалась?
— На Витю не жаловалась. Говорила — хоть один сын не бросил.
Вот тут я поняла — мама действительно на нас обижалась. И завещание написала не просто так, а со слезами на глазах.
Приехала я к Витиной квартире. Долго стояла у подъезда, думала — заходить или нет.
Зашла. Поднялась на четвёртый этаж, позвонила.
— Кто там? — спросил Витя через дверь.
— Это я, Таня.
— Зачем пришла?
— Поговорить хочу.
— О чём говорить?
— О маме. О нас.
Дверь открылась. Витя стоял в домашней одежде, постаревший, усталый.
— Проходи, — сказал он нехотя.
Прошла в мамину комнату. Всё стояло так же, как при ней. Даже фотографии на тумбочке не переставил.
— Живёшь в маминой комнате? — спросила я.
— А что, нельзя?
— Можно. Просто... не грустно?
— Грустно. Но память о ней рядом.
— Витя, а ты нас с Олей простить можешь?
— За что простить?
— За то, что плохие дочери были.
— А вы признаёте, что плохие были?
— Признаю. Мало с мамой времени проводили.
— Мало. Она скучала по вам.
— Знаю. Соседка рассказала.
— Так зачем тогда пришла? Поздно извиняться.
— Не поздно. Ты же живой.
— Я живой, но мама умерла.
— Умерла. А ты остался.
— Остался. И что?
— А то, что ты наш брат.
— Брат, которого вы забыли.
— Не забыли. Просто... были заняты жизнью.
— Заняты. А теперь освободились?
— Теперь поняли, что семья важнее.
— Поняли, когда мама умерла?
— Поняла, когда тебя потеряла.
Витя сел в мамино кресло, долго молчал.
— Таня, — сказал он наконец, — а зачем тебе брат? Квартира же не достанется.
— Не из-за квартиры. Из-за того, что ты единственный, кто помнит наше детство.
— Помню. Только детство давно кончилось.
— Кончилось. А память осталась.
— Память у каждого своя.
— У нас общая память. Об одних родителях.
Витя встал, подошёл к окну.
— Таня, а если бы мама квартиру поровну поделила, ты бы ко мне пришла?
— Не знаю, — честно ответила я. — Может, и не пришла бы.
— Вот видишь. Значит, дело не в памяти.
— Не только в памяти. В совести тоже.
— А совесть когда проснулась?
— Когда поняла, что мы правда плохие дочери были.
— Поняла и что? Хочешь исправиться?
— Хочу.
— Поздно исправляться. Мама умерла.
— Но ты жив.
— Жив. Только мне сёстры не нужны.
— А может, нужны? Может, просто обиженный?
— Обиженный, — согласился он. — Очень обиженный.
— Витя, дай нам шанс исправиться.
— Какой шанс?
— Будем чаще приезжать. Общаться. Как раньше.
— Раньше тоже редко общались.
— Тогда лучше, чем раньше.
Витя повернулся ко мне.
— А Оля тоже хочет исправляться?
— Хочет. Мы вчера говорили.
— И что решили?
— Что семья дороже обид.
— Дороже, — повторил он. — А мама была дешевле?
— Не была. Просто мы дуры были.
— Дуры, — согласился Витя. — Но мама уже не вернётся.
— Не вернётся. Но ты можешь вернуться.
— Куда вернуться?
— В семью. К нам.
Витя долго молчал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Попробуем.