Немецкие танкисты в марте 1942 года получили неприятный сюрприз под Харьковом. Их «тройки» и «четверки», которые месяцем ранее чувствовали себя неуязвимыми, вдруг стали гореть от попаданий какой-то новой русской пушчонки.
Длинноствольная, злая, метко стреляющая.
Наводчики Панцерваффе скорее всего материлась и требовали от разведки выяснить, что происходит на фронте.
От токарного станка до тюремного КБ
Михаил Юрьевич Цирульников родился в 1907 году в украинском городке Корсунь, в самой обычной рабочей семье. В пятнадцать лет встал к токарному станку, потому что нужно было зарабатывать на хлеб. Руки золотые, голова светлая. К тридцати годам он дослужился до преподавателя Артиллерийской военно-технической академии имени Дзержинского в Ленинграде. Защитил диссертацию, стал адъюнктом, читал лекции будущим офицерам-артиллеристам.
Жил бы себе спокойно, учил курсантов баллистике да конструировал новые орудия. Но 23 июля 1938 года в его квартиру постучали. Трое мужчин в штатском, ордер на арест, восемь лет исправительно-трудовых лагерей. Приговор вынесло Особое совещание при НКВД СССР. Без суда, без адвоката, без возможности обжалования.
— За что? — спросил Цирульников у следователя.
— Сами знаете за что, — последовал стандартный ответ эпохи.
Не знал.
Как не знали тысячи других инженеров, ученых и конструкторов, которых волной арестов 1937-1939 годов смывало с рабочих мест прямо в вагоны-«столыпины».
Времена были такие, чем ценнее специалист, тем больше вероятность попасть под каток репрессий. Логика была простая, ведь кто владеет секретами, тот может их продать врагу.
Цирульникова отправили в ленинградские «Кресты». Но не в обычную камеру, а в Особое техническое бюро при тюрьме. Сокращенно ОТБ. Или «шарашка», как между собой называли эти заведения их обитатели.
Работать пришлось по специальности. Цирульников получал приличную еду, спал на настоящей койке вместо нар. Единственным отличием от обычного КБ были решетки на окнах да автоматчики у входа.
В ОТБ уже сидело около полутора сотен инженеров артиллерийского профиля. Цвет советской оборонной промышленности, сметенный в одну кучу обвинениями во вредительстве и шпионаже.
Каждый считал свой арест ошибкой или злым оговором. Никому в голову не приходило связать личную трагедию с тем, что происходило в стране. Система казалась незыблемой, а репрессии досадным недоразумением, которое рано или поздно разрешится.
Гостиница «Мотовилиха» со звездочкой
Летом 1941 года ОТБ эвакуировали из блокадного Ленинграда в Молотов, на Мотовилихинский завод. Цирульникова поселили рядом с Сергеем Ивановичем Лодкиным. Два «врага народа», один проектировал корабли для защиты Родины, другой чертил пушки для ее освобождения. По ночам лежали молча, думали каждый о своем. Днем работали по десять часов, забывая обо всем на свете.
— Если бы не охрана и не казарменный режим, — вспоминал потом Цирульников, — КБ как КБ.
Питание отличное, условия для творчества нормальные. Библиотека, чертежная, опытная мастерская. Начальство понимало, что от этих людей зависит очень многое. Может быть, даже исход войны. Поэтому холили и лелеяли своих подопечных. Кормили, поили, создавали комфорт. Только выпускать на волю не собирались.
В ОКБ-172, как теперь называлось бюро, работали звезды первой величины. Туполев корпел над бомбардировщиком Ту-2. Архангельский дорабатывал истребители. Петляков создавал свой знаменитый пикировщик Пе-2, за который потом получит досрочное освобождение. Королева перевели сюда с Колымы, где он мотал срок за «вредительство» в реактивной технике.
Страшно подумать, что половину создателей советского авиационного чуда 1940-х годов власть считала изменниками и врагами. Но работать заставляла. И они работали. Не из страха, не из-за пайка. Из профессиональной гордости и любви к своему делу.
Только друг с другом почти не общались. Боялись. В стране, где донос стал нормой жизни, даже заключенные не доверяли друг другу. Каждый ушел в себя, в свою работу, в свои чертежи. Замкнулись в скорлупе недоверия, которую пробивал только общий враг под стенами Москвы и Ленинграда.
Один месяц на чудо или «аннушка» против панцерваффе
В январе 1942 года Цирульников получил задание создать новую противотанковую пушку. Срок — один месяц. Требования — она должна пробивать усиленную броню немецких танков на дистанции до полукилометра.
Проблема была серьезная. Основная противотанковая пушка Красной армии, сорокапяткамиллиметровка образца 1937 года, окончательно устарела. Ее снаряды отскакивали от лобовой брони модернизированных «панцеров» как горох от стены. Немцы это быстро поняли и начали атаковать в лоб, не беспокоясь о фланговом огне.
— За месяц создать пушку? — переспросил Цирульников у начальника КБ Гуренко. — Вы серьезно?
— Серьезнее некуда. Фронт просит, Москва требует, время не ждет.
Цирульников взялся за дело без иллюзий. Совершенно новое орудие за месяц не создашь, тут и года не хватит. Значит, надо модернизировать то, что есть. Взял старую добрую сорокапятку и начал ее кромсать. Удлинил ствол с 46 до 68,6 калибров, усилил пороховой заряд, укрепил лафет, увеличил толщину бронещита с 4,5 до 7 миллиметров.
Математика простая: длиннее ствол, значит выше начальная скорость снаряда. Выше скорость, значит больше кинетическая энергия. Больше энергия, значит толще пробиваемая броня. Получилось 870 метров в секунду вместо прежних 760. А бронепробиваемость выросла с 43 до 61 миллиметра на дистанции полкилометра.
Конструкторы работали круглосуточно. Кто-то спал урывками прямо на чертежных столах, кто-то не выходил из опытной мастерской по двое суток. Завод параллельно строил под новую пушку цеха и участки, разрабатывал технологию и оснастку. Директор Быховский металался между цехами и КБ, подгонял, требовал, выбивал ресурсы.
В феврале 1942 года первые сто пушек М-42 покинули ворота Мотовилихинского завода. Артиллеристы на фронте встретили новинку с недоверием. Внешне почти не отличалась от старой сорокапятки. Но когда начали стрелять, недоверие сменилось восторгом.
— Красота, — сказал один из командиров батареи, глядя, как горит подбитая «четверка». — Вот как наша аннушка умеет.
Прозвище прижилось. «Аннушка» — за надежность, за то, что не подведет в трудную минуту. За то, что бьет метко и насмерть.
«Полковушка»
Параллельно с противотанковой пушкой Цирульников взялся за полковую артиллерию. Задача стояла похожая, нужно было создать легкое орудие для непосредственной поддержки пехоты. Старая полковушка образца 1927 года безнадежно устарела, тяжелая, неповоротливая, с жутко малыми углами обстрела.
Инженерное решение было типичным для Цирульникова. Зачем изобретать велосипед, если можно взять готовые узлы и собрать из них что-то новое? Наложил 76-миллиметровый ствол на лафет от своей же М-42, поставил старый поршневой затвор, добавил прицельные механизмы. Получилось орудие ОБ-25, которое было на треть легче предшественника и могло ездить со скоростью 35 километров в час.
— Полковушка как полковушка, — говорили артиллеристы, — только шустрая больно.
Шустрость была именно тем, что требовалось в 1943 году. Красная армия перешла в наступление, и полковая артиллерия должна была поспевать за пехотой, а не плестись в хвосте обоза. ОБ-25 справлялась с задачей отлично. Легкая, маневренная, с хорошими углами обстрела. Правда, баллистика слабовата, но для стрельбы прямой наводкой по пулеметным точкам и дзотам вполне годилась.
С 1943 по 1946 год заводы выпустили больше пяти тысяч полковых пушек ОБ-25. Воевали они до самого Берлина, а после войны долго служили в армиях союзников СССР.
Советская справедливость в действии
Летом 1943 года случилось то, чего Цирульников уже не ждал. Его вызвал начальник завода и сообщил: вы свободны. Указом Президиума Верховного Совета СССР досрочно освобождены со снятием судимости. Назначаетесь главным конструктором КБ Мотовилихинского завода.
От заключенного до главного конструктора. Вот она, диалектика социализма в действии. Еще вчера враг народа и изменник, сегодня уже ценный кадр и опора режима. Цирульников не обиделся. В стране, где логика отсутствует по определению, обижаться бесполезно. Лучше работать и радоваться, что жив остался.
В 1946 году пришло последнее признание.
Сталинская премия третьей степени «за создание и освоение в производстве новых образцов артиллерийского вооружения». Та же М-42 и ОБ-25, за которые он сидел в тюрьме, теперь принесли ему государственную награду и солидную денежную премию.
На церемонии награждения в Кремле Цирульников стоял в зале рядом с другими лауреатами и думал о том, сколько его товарищей по несчастью не дожили до этого дня. Сколько талантливых инженеров сгинуло в лагерях, не дождавшись реабилитации. Сколько открытий и изобретений унесла с собой мясорубка репрессий.
Но об этом вслух не говорили. Время было не то.
Когда шарашка переиграла абвер
К концу войны статистика была красноречивой. Заводы СССР выпустили 10 843 противотанковые пушки М-42 и 5152 полковых орудия ОБ-25. В общей сложности почти шестнадцать тысяч стволов, созданных в тюремном КБ руками «врагов народа». Немецкие танкисты и пехотинцы познакомились с этими орудиями в самых неприятных для себя обстоятельствах.
Служба разведки абвера до конца войны не смогла выяснить, кто стоял за созданием новых советских артиллерийских систем. В их досье не было планов вербовки Михаила Цирульникова. Зато были донесения о неожиданно высокой эффективности русских противотанковых пушек, появившихся в 1942 году.
Парадокс получился феноменальный. Система, которая пожирала собственную интеллигенцию, выжила благодаря самоотверженности этой же интеллигенции. Государство репрессировало инженеров, а потом использовало их талант для спасения страны.
«Враги народа» ковали оружие Победы за колючей проволокой, и никто не видел в этом противоречия.
Цирульников дожил до 1990 года. Стал доктором наук, профессором, написал больше двухсот научных работ. Получил ордена и медали, которые в молодости не мог даже представить. Но до конца жизни помнил вкус тюремного хлеба и лица товарищей по несчастью, с которыми делил камеру в «Крестах».
А его «аннушка» и «полковушка» стали частью истории Великой Победы. Орудия, рожденные в аду сталинских репрессий, помогли остановить коричневую чуму на подступах к Москве и дошли с нашими войсками до рейхстага.
История любит такие штуки. Когда зло порождает добро, а трагедия оборачивается триумфом. Когда талант пробивается сквозь любые преграды и создает шедевры даже за колючей проволокой.