Первые лучи утреннего солнца коснулись края больничного одеяла, когда Джек сквозь сон услышал приглушённые голоса у двери. Он не сразу открыл глаза, прислушиваясь к низкому, размеренному баритону, который не спутал бы ни с чьим другим. У двери стояли мистер Батлер и... Фрайни. Его Фрайни? Эта мысль была непривычной, приятной и пугающей одновременно. Ещё недавно Джек не позволил бы себе даже мечтать о том, чтобы назвать её так.
— …всё необходимое, мисс Фишер, как вы и просили. Горячая вода во втором термосе. И завтрак для инспектора. Лёгкий, но питательный.
— Благодарю вас, мистер Батлер. Вы, как всегда, провидец.
Дворецкий мисс Фишер с поклоном передал ей знакомую плетеную корзинку и явно дорогую дорожную сумку из мягкой кожи с латунной фурнитурой. Его взгляд встретился с взглядом Джека, и в глазах обычно сдержанного слуги мелькнуло редкое для него выражение — искренняя радость и облегчение. Он почтительно поприветствовал инспектора, а затем тихо удалился.
Фрайни закрыла дверь и повернулась к кровати, её лицо озарила улыбка.
— Доброе утро, спящий красавец. Как вы себя чувствуете?
Джек попытался что-то сказать, но в горле запершило и голос сорвался на хрип. Она жестом, который уже стал казаться привычным, поднесла к его губам кружку с водой, другой рукой поддерживая ему голову. Джек сделал несколько глотков, чувствуя, как влага смывает тяжесть сна.
Приподняв изголовье кровати, она усадила его повыше и накормила идеальным омлетом и поджаристым тостом. Джек с удивлением обнаружил, что ест с настоящим аппетитом. Боль отступила до терпимого фона, а на смену морфийной тошноте и изнурительной слабости пришло ощущение, что в тело по каплям возвращается жизнь.
Когда чай был допит и с завтраком было покончено, Фрайни с деловитым видом открыла кожаную сумку. Она достала оттуда ещё один термос, мягкое полотенце, брусок мыла, небольшой флакон одеколона, пышный помазок и бритвенный прибор с ручкой из слоновой кости.
— Что это? — хрипло спросил Джек, хотя всё понимал.
— Начинаем операцию по возвращению инспектору Робинсону его джентльменского вида, — объявила Фрайни, закатывая рукава своего шелкового халата. — Вид у вас, дорогой мой, слегка… бунтарский. А я терпеть не могу неподобающий вид у джентльменов.
Он хотел возразить, сказать, что справится сам, но один взгляд на свои слабые, дрожащие руки заставил его умолкнуть. И снова по телу разлился жар стыда.
Фрайни, не обращая внимания на его смущение, уже налила в медный тазик горячую воду из термоса, смочила в ней полотенце и аккуратно, нежно протерла ему лицо и шею. Потом взбила в фарфоровой миске густую пену. Аромат дорогого сандалового мыла заполнил палату, вытесняя больничные запахи.
— Доверьтесь мне, инспектор, — сказала она с улыбкой, поднося бритву к его щеке. — Мне приходилось брить раненых солдат в госпитале и я не покалечила ни одного из них. По крайней мере, серьёзно не покалечила.
Движения Фрайни были уверенными и точными. Лезвие скользило по коже, сбривая отросшую щетину, и Джек зажмурился, полностью отдавшись на ее волю. Это было невыносимо интимно. Он чувствовал каждое её прикосновение, слышал её ровное дыхание, видел, как она слегка прикусывает губу, сосредоточенно выполняя свою работу. Этот ритуал бритья превратился в безмолвный диалог её заботы и его доверия.
Когда она закончила и вытерла его лицо прохладным полотенцем, а затем смочила его кожу одеколоном с древесными нотками, он вздохнул с облегчением, чувствуя себя... почти собой.
Но на этом операция не закончилась. Фрайни озорно улыбнулась и достала из сумки пижаму из тёмно-синего шелка с перламутровыми пуговицами.
— Мистер Батлер счел, что это вам подойдёт лучше, чем потёртое казённое одеяние, — сказала она, и в её глазах плескалось веселье.
Смена одежды стала новым испытанием. Ему пришлось опереться на нее, когда она помогала ему снять пропотевшую больничную рубаху, и Джек чувствовал, как горят его уши. Её пальцы на мгновение коснулись повязки на его груди, и он заметил, как тень боли мелькнула в ее глазах. Но она быстро овладела собой и помогла ему надеть шёлковую куртку, застегнула пуговицы и бережно расправила воротник, на секунду ласково положив ладони ему на плечи. Штаны она поменяла с такой скоростью и деликатностью, что он едва успел смутиться. Чистый, прохладный шёлк пижамы приятно обволок его, даря ощущение комфорта и свежести.
Наконец, взяв в руки гребень, Фрайни встала у его изголовья и он почти не мог её видеть. Его волосы, лишенные привычной помады, за несколько дней болезни спутались и падали на лоб мягкими, непослушными волнами. Она принялась осторожно их расчёсывать, её пальцы ласково разбирали пряди и легонько массировали кожу головы.
— У вас хорошие волосы, Джек, — заметила она задумчиво. — Жаль, что приходится так усердно их приглаживать.
Он не ответил, просто закрыл глаза, поддаваясь гипнотическому ритму прикосновений. Стыд и неловкость отступили, растворившись в волне теплой благодарности. Она не просто ухаживала за ним. Она по крупице собирала его обратно, возвращая ему его достоинство.
Закончив, она поднесла к его лицу маленькое зеркальце, которое достала из своей сумочки.
— Ну что, инспектор? Теперь узнаёте себя?
Джек недоверчиво посмотрел на своё отражение. Перед ним был не беспомощный раненый, а уставший, но собранный и ухоженный мужчина. С бледным, но чисто выбритым лицом, в новой шёлковой пижаме, с аккуратно причёсанными волосами. Он напоминал джентльмена, выздоравливающего после долгой болезни у себя дома, а не жалкого пациента в больничной палате. И в глазах был не стыд за свою слабость и беспомощность, а тихая, глубокая признательность.
— Да, — выдохнул онс облегчением, встречая её взгляд в зеркале. — Узнаю. Спасибо.
— Всегда пожалуйста, — улыбнулась она, убирая зеркало. — Теперь вы почти готовы к приёму посетителей. Констебль Коллинз уже рвётся вас навестить. Но, думаю. сперва нам нужно вернуть вам вашу знаменитую нахмуренную бровь, а то сейчас у вас слишком умиротворённый вид. Боюсь, Хью вас и не узнает. Но это я беру на себя, просто доверьтесь мне.
И ту впервые за прошедшие после ранения дни Джек рассмеялся по-настоящему. Тихим, хриплым, но совершенно искренним смехом.