Так называемая обособленность, то есть стремление человека поставить свое «я» выше всего и вне всего, есть, по моему глубочайшему убеждению, корень всех бедствий нашего времени. И чем более развивается в людях цивилизация, понимаемая как внешнее удобство жизни и утонченность эгоистических наслаждений, тем более растет и укрепляется в них эта душевная болезнь, эта духовная проказа, разъедающая единство человеческого рода. И против этого-то губительного недуга существует единственное верное и данное самим Богом лекарство — семья.
Семья в истинном ее значении есть не что иное, как первое и естественное отрицание обособленности. Молодой человек, живущий лишь для удовлетворения своих страстей и мыслей, женится. Уже в одном этом акте заключается великое самоотречение: он добровольно связывает свою свободу с свободой другого существа, обрекая себя на вечный труд согласования своей воли с чужой. Но это только начало. Рождается дитя. И вот уже не два «я», а три, причем третье — самое слабое и требующее постоянной жертвы — становится центром, вокруг которого вращаются жизни родителей. И чем больше расширяется этот круг, тем более стираются в нем границы отдельного «я», тем яснее сознает человек, что его жизнь и счастье неразрывно связаны с жизнью и счастьем других, что он не есть нечто отдельное, но часть целого.
Вспомним князя Андрея Болконского из «Войны и мира». Всё его существо в начале романа проникнуто холодной обособленностью. Он презирает свет, тяготится семьей, ищет личной славы, своего Тулона. Жизнь его пуста и безрадостна. И лишь под Бородином, накануне возможной смерти, глядя на небо Аустерлица, он прозревает. А в чем прозревает? В простой и вечной истине, которую олицетворяет для него семья Ростовых, и в особенности Наташа, — истине любви, самоотвержения, простого человеческого общения. Его последние мысли — о любви к ближнему, то есть о том, что составляет суть семейной жизни.
Возьмем «Короля Лира» Шекспира. В чем трагедия старого короля? Именно в обособленности, в гордом сознании своей единоличной власти, заставившей его изгнать единственную дочь, любившую его не за богатство, а по-человечески. Он хочет сохранить королевское достоинство, не имея королевской власти, и терпит крах. Его исцеление и прозрение (пусть и запоздалое) начинается тогда, когда он, лишившись всего, обретает любовь Корделии. Он перестает быть «королем» и становится отцом. И в этом унижении — его величайшее возвышение. Семейная связь, связь отец-дочь, оказывается единственной подлинной и прочной ценностью в мире лжи, предательства и политического расчета.
А посмотрите на произведения Диккенса, этого великого певца семейного очага. Возьмите «Рождественскую песнь в прозе». Скрудж — это воплощение законченной, доведенной до абсурда обособленности. Он замуровал себя в скорлупу своих денег, его не трогают ни голод, ни холод, ни страдания ближних. Он — один. И что же его спасает? Не проповеди, не угрозы, а вид тех семейных сцен, которые показывают ему духи: его собственное одинокое детство, веселый праздник в семье его clerk’а, горечь утраты маленького Тина. Он прозревает, когда понимает, что он часть людей, что он может быть нужен, что он может любить и быть любимым как дядюшка, как хозяин, как благотворитель. Он выходит из своей скорлупы и присоединяется к семье.
Но почему же тогда в семьях происходит столько раздоров? Почему братья ссорятся из-за наследства, как в «Анне Карениной» (вспомним ссору Константина Левина с братом), почему отцы и дети не могут понять друг друга, как в одноименном романе Тургенева? Да именно потому, что семья есть первое поле битвы, на котором сталкиваются два начала: начало обособленности и начало единения. Человек несет в семью свой эгоизм, свою гордыню, свои дурные страсти. И семья есть тот тигель, тот суровый и ежедневный труд, в котором эти дурные страсти должны переплавиться в любовь. Это труднейшая работа души, и не всем она по силам. Кто-то, как Каренин, возводит вокруг себя ледяную стену официальности и не способен к семейному единению. Кто-то, как старый Карамазов, настолько погружен в свое сладострастие и корысть, что сама идея семьи для него — лишь повод для новых грехов.
Но сама борьба, само стремление к миру и любви в семейном кругу уже есть благо. Оно не дает человеку окончательно одичать, заставляет его считаться с другими, учит прощать и просить прощения. Семья — это малая церковь, как говорят благочестивые люди. И это верно. Это малая модель всего человечества. Если человек не научился любить в семье, как сможет он полюбить чужих? Если он не научился делиться с братом, как сможет он поделиться с незнакомцем? Если он не научился нести крест обязанностей перед старыми родителями, как понесет он крест обязанностей перед Отечеством или перед человечеством?
Нынешний век с его культом личного успеха, наслаждения и независимости объявил войну семье. Говорят, что семья — это цепи, что она ограничивает развитие личности. Это ужасная, сатанинская ложь. Семья не ограничивает личность, а расширяет ее. Человек, живущий только для себя, — беден и убог, как бы богат он ни был. Его личность скудна. Личность же человека, который живет для семьи, который чувствует свою связь с предками и ответственность за потомков, — неизмеримо богаче и полнее. Он уже не одинокий атом, носится в пустоте, но часть великого и вечного древа жизни.
И потому, чтобы исцелить мир от яда обособленности, нам не нужно выдумывать сложных философских систем или политических теорий. Надо просто, честно делать то дело, которое прямо перед нами: любить своих ближних, то есть своих жен, мужей, детей, родителей. Преодолевать в себе раздражение, лень, гордыню, гнев — всё то, что мешает этому единению. Начинать с малого. И тогда малый круг семьи, расширяясь, может охватить собой и соседей, и весь народ, и всё человечество. Ибо закон любви везде един. И познается он не в словах, а в деле ежедневного, скромного, семейного служения.